Есть актёры, про которых всё известно наперёд. Кто с кем спал, что пил, куда ездил, с кем скандалил, где и от чего умер. А есть такие, как Михаил Глузский — живут в тени собственных ролей, скрывают боль, стыдятся счастья и даже на закате жизни влюбляются так, будто им снова семнадцать. И ты невольно начинаешь уважать не за «Монолог» или «Почти смешную историю», а за то, как он нес любовь через прожитую — тихо, честно и без позы.
Когда ему было за семьдесят, жена вдруг сказала:
— Опять ты с Верочкой встречаешься?
Не со злостью. Без драмы. С ласковой иронией, которая рвёт сердце больше любого скандала.
Потому что Екатерина знала: Михаил любит. Только теперь — не только её.
Но чтобы понять, как этот человек, всю жизнь остававшийся в стороне от пафоса, в конце пути позволил себе «почти роман», надо вернуться в начало. А оно было совсем не из тех, что разрисовывают в биографиях.
Он не любил говорить о детстве. Даже друзьям.
— Ничего интересного, — отмахивался.
А правда была в том, что интересного там как раз было слишком много.
Киев, 20-е. Отец Глузского вдруг решает стать эсером. Время — не то, чтобы прощающее идеологию. В городе становится опасно. Мать, Михаил и его сестра бегут. Буквально бегут — из города в город, без постоянного адреса, без уверенности, что завтра проснутся не на вокзале.
Так они и оказались в Москве. Коммуналка. Первый этаж — театральный кружок. Там десятилетний Глузский впервые вышел на сцену. В каком-то лохмотье, с палкой в руках — изображал Лешего.
И всё. Он пропал.
Театр стал наркотиком, спасением и домом.
Вот только поступать в театральные вузы его не брали.
— Юноша, с вашей внешностью? Да вы кого сыграть-то можете?
Он мог бы обозлиться. Мог бы бросить. Но Глузский — это человек из тех, кто не привык отступать.
Нашёл объявление: «Мосфильм набирает в актёрскую студию».
И пошёл.
С этого всё и началось.
Хотя правильнее сказать — с этого всё продолжилось. Потому что настоящая жизнь началась позже. В той самой зрительной зале, когда он впервые увидел её.
Друзья к тому времени уже обзавелись семьями. А Михаил всё был холост. Девушки вокруг крутились, восхищались, флиртовали — а он будто и не замечал. Сердце молчало. И вдруг — резкий толчок. Сцена, прожектор, зрители… и среди них — она. Катя. 22 года, большие глаза, колечко на безымянном пальце. Замужняя.
Но Михаилу было всё равно. Он не полез напролом. Не начал «брать штурмом». Он просто нашёл способ оказаться рядом. Через общих знакомых — на вечеринке.
Когда кончилось вино, он предложил сбегать в магазин.
И она пошла с ним.
И не дошли они ни до какого магазина. Заблудились по улочкам старой Москвы, болтали, смеялись, целовались — как подростки.
Утром она вздохнула:
— Я легкомысленная. У меня ведь муж.
А он усмехнулся:
— Зато ты со мной.
Только вот судьба, как всегда, решила усложнить. Михаил должен был уехать. Уже завтра. Контракт в ГДР, три года. Театр. Новая жизнь — без неё.
Письма. Они писали друг другу письма. Год. Целый год. Он уговаривал её развестись. Она боялась. А когда всё же решилась — Михаил плюнул на контракт и вернулся.
Но бывший муж оказался не бывшим.
Катя просила свободы, он угрожал, шантажировал. Когда у неё родился сын от Михаила — муж записал ребёнка на себя. Это был ад. Бумажный, бытовой, подлый ад. Только через два года Екатерина смогла официально развестись.
Они поженились сразу же. Казалось бы — хэппи-энд. Но не в этой истории. Потому что, пока дома всё налаживалось, на работе — наоборот. Слухи о его «характере» расползлись по киностудиям. Снимали — мало. Звали — в проходные роли. Если бы не Екатерина — возможно, и спился бы.
Но она была рядом. Тихая, правильная, умеющая терпеть.
Та, ради которой он возвращался, сражался и снова вставал на ноги.
Вот только настоящая слава придёт к нему не в молодости.
А в старости.
Когда, казалось бы, уже поздно.
Он уже почти смирился. Почти — потому что всё равно не переставал надеяться, что кто-то когда-то увидит в нём не просто «эпизодника», а настоящего героя.
И этот кто-то нашёлся.
Режиссёр Илья Авербах знал Глузского по эпизодам, но, увидев его живьём — опешил.
— Да вы же и есть мой академик Сретенский! — сказал он.
А Михаил смутился. Потому что эту роль готовили для Плятта.
Но Авербах был настойчив. И уговорил.
Фильм назывался «Монолог». И он стал настоящим прорывом.
Народ начал узнавать актёра на улице. Критики строчили восторженные рецензии. Режиссёры, ещё вчера хмыкавшие в сторону «этого Глузского», теперь наперебой предлагали роли.
Но что самое удивительное — он сам наконец-то начал играть то, что ему было по сердцу.
Мудрых. Уставших. Настоящих.
Аббат Пирар в «Красном и чёрном», генерал Макартур в «Десяти негритятах», дед Савва в «Никудышней», и, конечно же, его Марко Петрович в «Иванушке-дурачке». Всё это был не просто репертуар — это был итог, результат долгого пути, искупление за десятки забытых ролей, сыгранных в голодные годы.
Но, пожалуй, самой личной стала для него роль в фильме Фоменко «Почти смешная история».
Он играл инженера Мешкова — интеллигентного, неловкого, доброго мужчину, в которого неожиданно влюбляется молодая женщина. И зрители верили. Верили — потому что знали: Глузский и есть этот самый человек. Неказистый, но настоящий.
И если бы не маленький, почти случайный эпизод — фильм бы вообще не состоялся.
Ольга Антонова, которой предложили сыграть героиню, отказалась.
— Глузский? Герой-любовник? Не смешите. В кого там влюбляться-то?
Фоменко тогда сказал гениальное:
— Посмотри «Монолог». Только посмотри.
И она посмотрела. И расплакалась.
— Я влюбилась, — сказала она после. — По-настоящему. В актёра, в человека, в его взгляд, в сдержанность, в доброту.
Вот такой он был, Михаил Андреевич. Такой, в кого влюбляются, когда уже никто не ждёт любви.
А потом случилась Вера.
Год был 1987-й. Михаилу — семьдесят.
Съёмки фильма «Без солнца». Он должен был сыграть странника Луку.
А среди актёров — Вера Глаголева. Молодая, лёгкая, с особым взглядом. Та, от которой мужчины с ума сходили годами.
И Глузский — не стал исключением.
Всё началось с малого. Он стал иначе одеваться. Стильнее. Элегантнее. Купил себе новую трость.
Ходил по дому, напевая.
Именно тогда и прозвучала та фраза жены:
— Опять ты с Верочкой встречаешься?
Катя всё понимала. Женщины всегда всё чувствуют. Но она была мудрой. Не устраивала сцен. Не жаловалась. Просто наблюдала — и отпускала.
А Вера... она тоже была не из тех, кто шёл до конца. Они дружили. Много, тонко, трепетно. Созванивались по ночам. Михаил мог выслушать, посоветовать, рассмешить. А она — просто быть рядом. В нужное время, в нужный день.
Глузский в те годы казался влюблённым подростком.
Но дело было не в страсти. А в жизни.
Он ожил. На закате — расцвёл.
— Это было нечто большее, — признавалась позже его невестка. — Там была симпатия. Влюблённость. Но всё — по-честному. Без предательства. Без боли. С большой теплотой.
Вера потом не раз говорила о нём как о самом родном человеке. И до конца жизни — звонила. Потому что знала: он возьмёт трубку. Даже если ночь. Даже если больно. Даже если не может говорить.
Вот так, в 70 лет, Глузский влюбился. И не изменил жене.
Парадокс?
Нет. Просто любовь — разная.
И не всегда плотская.
Иногда — просто великая.
О людях вроде Глузского в молодости говорили: «Сухарь». Взгляд строгий, походка прямая, эмоции сдержаны. Никакого веселья, шарма, глупостей. И это было обманом. Он не был «сухарём». Он просто берёг свою душу — от чужих глаз, от случайных прикосновений, от поверхностных разговоров.
Те, кто по-настоящему его знал, говорили о нём иначе.
Что рядом с молодыми друзьями — тем же Владимиром Стекловым или Евгением Дворжецким — он вдруг превращался в мальчишку. Смеялся, отпускал колкости, хулиганил, как пацан с подворотни.
Дворжецкий стал для него кем-то вроде сына.
И когда Жени не стало, Глузский сломался.
Это был конец 90-х.
Ему уже за 80.
Здоровье сыпалось. Сердце подводило. Казалось бы — всё.
Но он заставлял себя вставать. Зарядка по утрам. Чтение. Театр.
Он отказывался уходить тихо.
Последний год жизни — как тонкий лёд. Он жил на надрыве.
В 2001-м должен был ехать на фестиваль. Чемодан уже стоял у двери.
Но вдруг — температура. Под сорок. Реанимация.
И даже оттуда он попросился в театр.
— Отвезите.
И отыграл спектакль. Последний.
На следующий день — отказали лёгкие.
Месяц борьбы. Последний месяц.
И — тишина.
Когда Екатерина хоронила его, она сказала детям простую фразу:
— Проживу ещё два года. Только ради вас.
И прожила — ровно столько.
На Ваганьковском кладбище, рядом с Михаилом Андреевичем, теперь лежит и она. Спокойная, верная, терпеливая. Та, без которой его жизнь была бы совсем другой.
А Вера Глаголева ещё долго будет вспоминать Михаила, как своего самого настоящего друга.
Не потому что был роман. А потому что был человек.
Которому можно было позвонить ночью.
И он возьмёт трубку.
И скажет:
— Я слушаю, Верочка.
Я иногда думаю: а что, если бы тогда, в тридцатые, ему не встретился тот театральный кружок? Что, если бы он не догнал ту девочку после спектакля? Что, если бы не было того письма из ГДР, не случилось бы «Монолога», а Антонова так и не посмотрела бы фильм?
Наверное, мы бы никогда и не узнали о Михаиле Глузском.
А ведь он был из тех редких актёров, кто не ломал жизнь ради карьеры. Кто не предавал. Не играл любовь — а просто любил.
И в 30.
И в 70.
Не громко.
Но до конца.