Когда Таисия почувствовала первые схватки, свекровь доила корову в хлеву. Услышала крики молодухи и только сплюнула в солому.
— Ишь, раскричалась! Молчи, буренку растревожишь, без молочка останемся! — буркнула она, не отрываясь от вымени. — Первородки долго мучаются, ничего стерпишь. Вот я, когда твоего Петра рожала, так три дня промаялась, а все молчком. А ты уж завыла, будто режут черти на плети.
Тася крепко вцепилась в край старой лавки, стиснула зубы, как и велела старуха. Но боль была такая, что хоть волком вой. Свекровь все доила и даже не думала помочь молодухе. Молоко звенело в ведро, словно дождь по железной крыше.
— Может... — выдавила Тася через жуткую боль. — Может, Петра послать... за повивальной бабкой... а то я боюсь… Живот как ножиком режет. Не сдюжу.
— Испужалась, ишь, барыня! Дохтора ей подавай! — огрызнулась свекровь, подхватила и зашагала прочь. — Бабы рожают каждый год, а не подыхают. Вон у Здорихи пятеро народилось, так она и не приметила. В баньке сама поможилась, а не орала на все село, как ты. Ты не баба, что ли? Лежи уж. Всем бабам положено мучиться, не ты первая, не ты последняя.
И ушла в хату… Даже не взглянула на невестку, которая корчилась на соломенной подстилке от боли.
Петр сидел за столом, жевал свой ужин — хлеб с салом. При виде матери было подскочил, ну что там? Но та махнула рукой:
— Сиди, вечеряй, Петруша, сыночек. Рожает и добре, бог поможет. Тебе там делать нечего. Отдыхай. Это дело бабье, не твои хлопоты. Мужик только путается под ногами.
— Может, Матрене кликнуть? — несмело предложил Петр. — Она же повивальная бабка, поможет…
— Ишь ты! — всплеснула руками свекровь. — За повитухой! Да что мы — господа городские? Али болезные? Нам, людям простым, бог поможет. Что удумал, платить надобно повитухе-то. А за что? Дело нехитрое, я тебя без всяких повитух родила, и ничего, жив-здоров. Сиди уж, говорю! Сама разрешится, она девка крепкая, зря, что ли, в три глотки трескает.
Измученная невыносимыми судорогами Тася в это время кусала свой кулак, чтобы сдержать крик. Боль не останавливалась ни на секунду, накатывала волнами, и с каждой судорогой ей казалось, что она умирает.
Страшно было, очень страшно!
Хоть и слышала она от баб деревенских всякие россказни про роды. И стращали бывало. Но она даже представить не могла, какие же это адские муки!
— Господи... — шептала она. — Господи, помоги... Не дай померети…
Но молитвы не помогали, муки только усиливались все сильнее. Ей казалось, что ее разрывает изнутри. Живот стал твердым как камень, а руки уже были искусаны до кровавых отметин.
Свекровь один раз заглянула в сарайку, покачала головой и ушла. Петр ослушаться матери не посмел, залез на печь, где его тут же сморил крепкий сон.
В темноте сарая Тася в одиночестве корчилась от жуткой боли. Она уже встала на четвереньки и раскачивалась от потуг, которые сводили ее с ума. Когда же все кончится? И тут будто огнем опалило ее догадкой! Свекровь хочет, чтобы она умерла.
Вредная и жадная старуха решила избавиться от нелюбимой невестки. Ведь приданого за ней дали много, а любви в доме нет ни на грош. Петруша только мать слушает, а та хочет быть главной во всем.
— Не дождешься! — прохрипела Тася сквозь зубы. — Не дамся! Не уморите меня!
Собрав остатки сил, она поднялась и поползла по стеночке к Звездочке, смирной кобылке, на которой Петр ездил на базар.
— Звездочка, милая, — прошептала Тася лошадке, которая с тревогой и сочувствием смотрела на нее. — Выручай, милая. Довези до фельдшера, а то сгину я здесь на подстилке, как собака…
Лошадь словно поняла ее просьбу! Она стояла смирно, пока Тася взнуздывала ее трясущимися руками. Роженица с трудом вскарабкалась на широкую спину, прижалась к теплой шее, и ей показалось, что боль чуть стихла.
Неужели спасет?
Она тронула Звездочку, и та понесла ее осторожно и мерно в темноту дороги до земской больницы.
Ехать было всего ничего — пять верст. Но до чего же страшно! Не свалиться бы с лошади, от тряски у нее темнело в глазах, боль рвала тело на куски. Ехала и молилась:
— Господи, не покинь... Богородица, заступись... Дай доехать, дай дитятко родить…
От рези внизу живота перед глазами плыли какие-то полосы, Тася уже не понимала, на каком она свете. То ли звезды блестят на ночном куполе, то ли умерла она, и чудится все это.
Попробовала дотянуться до двери и постучать, но не смогла встать. И закричала наконец во все горло. Без удержу и остановки, будто вывалила всю свою боль и ужас.
Тут же послышались шаги, и дверь приоткрылась. В проеме появилось лицо пожилого мужчины с седой бородкой.
— Что случилось? Вставайте, проходите внутрь. Вам нужна помощь? — в голосе его была такая доброта, что Тасе сразу стало легче.
— Доктор... рожаю... Со вчера мучаюсь, сил нет… — расплакалась она.
Хоть кому-то дело есть до ее страданий.
— Немедленно в смотровую! Как вы еще живы?! — доктор Михаил Семенович кинулся помогать роженице.
Он подхватил ее под руки и почти понес на себе в глубину больничного флигеля.
— Где сопровождающие? Почему так поздно привезли?!
— Я одна на... лошади... — прошептала Тася и потеряла сознание.
***
Очнулась крестьянка на чистой постели под белой простыней. Рядом звенел склянками доктор, а у стола хлопотала пожилая женщина в белом фартуке с красным крестом.
— Ну вот, — доктор Михаил Семенович наклонился над ней. — Пришли в себя. Операция кесарева сечения прошла успешно. Как ваше самочувствие… Простите, даже имени вашего не успел спросить.
— А... дитятко? Ребеночек мой, где он? — простонала Тася.
Не до знакомств ей, сердце в ужасе сжалось при мысли о малыше. Женщина у стола откликнулась:
— Не переживай, голубушка, — она показала молодой матери туго спеленатый сверток, а в середине — пухлое личико. — Сынок жив-здоров. Богатырь! Кричит на всю округу.
Тася заплакала от радости.
— Живой... Слава тебе, господи...
— А вы настоящая героиня, — доктор с восхищением и теплом смотрел на молодую крестьянку. — Одна, ночью, в таком состоянии — и доехать! Не каждый мужик на такое решится.
— Да что мне было делать-то, доктор? — через слезы призналась Тася. — Свекровь... не хотела мне помочь, повитуху не звала. Говорила, сама рожай, как все бабы.
Михаил Семенович нахмурился.
— Роды — дело серьезное, тут без помощи никак нельзя, — он покачал головой. — Невежество страшное... И что же даже муж не заступился?
— Петр? — только горькую усмешку вызвало его имя. — Спать лег, как мать велела. Он завсегда при ее юбке, супротив никогда не взбрыкнет.
— Эх, люди… До чего необразованные, темные. Сколько горя от необразованности. Хорошо еще, что вы решительная женщина оказались. А то бы...
Михаил Семенович не договорил, но Тася поняла. Могла бы умереть, а дитя с ней. Доктор назидательно велел:
— Вот что, голубушка. Операция серьезная, домой вернетесь нескоро, нужно время на восстановление. Так что вы здесь минимум на две недели.
Тася опустила глаза.
— Да я и не тороплюсь… Мне там не рады. Приеду, так накинется свекровь за своевольство. В поле погонит. С самой свадьбы не любит она меня, все причитает, что зря Петруша ее на мне женился. Потому что я ленивица привередливая да ем в три горла. Хоть и делаю я все, что велят…
— Глупости ваша свекровь собирает! — возмутился Михаил Семенович.
Раздался плач, и доктор взял ребенка на руки, полюбовался крепким младенцем. Бережно передал матери.
— Хороший аппетит — то, что нужно для восстановления матери и развития ребенка. Так что решено, остаетесь в больнице под моим наблюдением. А там видно будет. Ну все, оставляю вас со своим сокровищем.
Когда он вышел, Тася наклонилась к сыну. Коснулась его нежной щечки, он ухватил палец в крепкий кулачок, и она задохнулась от нахлынувшего счастья.
— Назову тебя Мишенькой, в честь доктора. Без него не было бы нас с тобой. Мишенька, душа моя... Вот и мы с тобой на белом свете…
***
Оправилась Тася быстро, хотя первые дни было тяжело. Но как только встала на ноги, сразу превратилась в незаменимую помощницу в больнице. То белье постирает, то полы подметет. И доктору обед успеет постряпать, и инструменты его из саквояжа прокипятит. Сызмальства к труду была приучена.
Тот только изумлялся:
— Какая вы работящая, Таисия! И не капризничаете. А ведь после родов женщины обычно слабые бывают, прихотливые. Как же я без вас буду? Может, останетесь?
И уговорил Тасю, осталась она с сыном жить при больнице. Выделили ей крохотную комнатку во флигеле, благодарные пациенты оделили молодую мать всем необходимым, от кровати до пеленок. Таисии даже жалованье выхлопотал доктор как сиделке.
По вечерам, когда иссякал поток больных, доктор и Тася долго просиживали на крыльце за разговорами. Она качала сына, он читал ей вслух свои книги ученые, рассказывал о своей работе.
И молодая крестьянка так быстро все схватывала, что даже как-то Михаил Семенович посетовал:
— Таисия, у вас пытливый ум. Выучиться бы вам грамоте.
— Куда мне, — она только отмахнулась. — Мужицкая дочь. Отец говорил, бабе грамота не нужна, только голову дурит. С малых лет в хлеву да у печи. Вот наша бабья наука.
— Напрасно... — покачал головой доктор. — Грамота — это же окошко в мир, без образования мы слепы.
— А если б... вы меня научили? — осмелилась вдруг молодая женщина.
Вот была бы радость — научиться читать!
У ее собеседника тоже загорелись глаза.
— Всенепременно и с великой радостью! И арифметику, и письмо! Вы же умная женщина, в два счета освоите.
С того вечера началась у Таси учеба. По вечерам, когда маленький Миша засыпал, они садились за стол, и доктор показывал ей буквы. Сначала — книжка, потом — прописи пошли.
— Вот видите, — говорил он, водя ее рукой по бумаге. — Буква за буквой, как бусины на нитку. Из букв слова складываются, из слов — предложения. И получается мысль.
Тася училась жадно, схватывала на лету. Месяц прошел, уже по складам читала, а потом принялась за библиотеку доктора. Михаил Семенович все повторял своей ученице:
— Эх, Таисия... Вам надо получить образование. Все эти условности, крестьянка, баба, не про вас. Нет простых людей, есть необразованные. У вас ум ясный, руки золотые. Были бы полезны обществу, столько добра бы сделали для деревенских женщин.
Она и сама чувствовала, как что-то в ней просыпается. Как будто всю жизнь спала, а теперь проснулась. Каждая новая книжка была, как праздник. Каждое новое слово — как подарок.
Особенно любила она по вечерам сесть с книжкой у лампы. Миша спит в люльке, за окном тихо, а она читает. И такая благодать на душе, такой покой…
С учебой месяцы летели как дни. Михаил Семенович не просто учил читать, но и понимать. Рассказывал о разных странах, о науке, о том, как устроен мир.
— Видите, Таисия, — говорил он, показывая картинки в учебнике. — Земля наша круглая, как яблоко. И крутится она вокруг солнца.
— Не может быть! — удивлялась Тася. — Если бы крутилась, мы бы попадали!
— А мы и не чувствуем, потому что вместе с землей крутимся. Как в телеге, едешь и при этом сидишь на месте.
Такие разговоры открывали ей новый мир. Тот, о котором она раньше и не подозревала. И в сердце молодой женщины тем временем зарождалось что-то новое. Незнакомая нежность и теплота к Михаилу Семеновичу.
Она-то отродясь про любовь не знала, думала, это просто благодарность. Спас ведь ее доктор, дитя помог родить, грамоте обучил. Конечно, благодарна должна быть.
Правда, со временем, когда темнота вокруг нее рассеялась от десятков книг и разговоров, поняла — не просто благодарность, это настоящая любовь! Тихая, глубокая, как колодезная вода. Любовь к этому доброму, умному человеку, который стал ей и учителем, и другом, и…
— Доктор, — начала крестьянка как-то вечером трудный разговор, когда они сидели на крыльце и смотрели на звезды. — Где жена ваша?
Михаил Семенович помолчал, потом тихо ответил:
— Ее нет. Была невеста... Давно это было... в городе, когда учился. Но она за другого вышла, выбрала богатого. Я тогда решил, что медицина мне дороже семьи. Буду служить людям, а не о личном счастье думать.
— Как же без семьи? Как перст один! — изумилась крестьянка.
Михаил Семенович вдруг разволновался:
– Раньше не думал даже о таком. А теперь... — он посмотрел на нее, и в глазах его было что-то такое, что заставило сердце Таси биться быстрее. — Теперь иногда думаю, зря, наверное…
Они замолчали. Мужчина сказал тихо:
— Таисия... А вы... Вы ведь замужем… но…
— Замужем... — она горько усмехнулась. — Так то не семья, а рабство. Муж меня в глаза не видит, слушается во всем мать. Свекровь меня за человека не считает. Для них я чужая, лишняя.
— Хоть и венчаны, да любви нет, — поделилась вдруг своими сокровенными мыслями Тася. — Разве от венчания душа к душе тянется?
Михаил Семенович взял ее за руку.
— Таисия... милая моя... Я не имею права... Вы замужняя женщина...
— И что же всю жизнь мучиться?! — голос ее дрогнул. — Не иметь права на счастье, на любовь?
Доктор растерянно воскликнул:
— Что же нам делать? Ведь я вижу в вас свою судьбу! Сердце мое к вам так и тянется!
— Что сердце подскажет, то и делать, — Тася говорила решительно и в тоже время мягко.
— Сердце не обманет, — и положила голову ему на плечо.
Сидели так долго, слушали, как поют сверчки в траве, как шумят листья на деревьях. В сердце у обоих была тихая радость — радость найденной любви.
Наконец решился Михаил Семенович и попросил:
— Останьтесь со мной, Таисия. Будете моей женой. Не венчанной, пускай так. Но настоящей, по сердцу, по душе, по судьбе.
— А Миша? — Тася думала о малыше.
— Он мне уже как родной сын, — ее любимый был настроен решительно. — Я выращу его, выучу. Все сделаю для вашего и его счастья.
От его слов и нечаянно радости, о которой и не мечталось, у Таси выступили слезы.
— Неужто я могу счастливой? Жить, как душа велит?
— Можете, милая моя, — поддержал ее Михаил Семенович. — Всякий человек достоин счастья. И мы тоже.
Так стали они жить втроем — доктор Михаил Семенович, Таисия и маленький Миша. Невенчанная жена стала ему не только супругой, но и помощницей. Тася продолжила учебу, освоила перевязки, лекарства, уход за больными. Настоящая сестра милосердия! За ее помощь уважали деревенские семью доктора, никогда не судачили об их незаконном сожительстве.
По вечерам они сидели рука об руку, читали друг другу книги, говорили о разном.
— Хорошо, как в раю. Не верится, неужто мне, лапотнице, такое счастье выпало, — улыбалась Тася, держа на руках спящего Мишу.
— Всегда так будет, Тасенька, — обещал ей Михаил Семенович. — Испытания, родная моя, даны были нам, чтобы обрести друг друга. И ценить.
Ей казалось, что счастье это никогда не кончится, будут они жить долго и мирно, растить Мишу, лечить людей, любить друг друга. Простое человеческое счастье — что может быть лучше? Но судьба уже завязывала новый тугой узел для нее. ПРОДОЛЖЕНИЕ рассказа содержат правдивые эмоциональные описания сцен насилия, а так же лексику, которая запрещена на Дзене в свободном доступе. Но без нее о таких событиях не написать. По этой причине следующие части уже опубликованы в ПРЕМИУМ 👈🏼