Виктор Петрович ненавидел зеркала. В них смотрел на него чужой — седой, с обвисшей кожей на скулах, с глазами, потухшими, как старые угли.
Шестьдесят лет. Возраст, когда уже не грешат, а стыдятся даже мыслей.
Но тогда как объяснить эту дрожь в пальцах , когда он случайно задел ее руку, передавая ноты?
Анна. Двадцать два года, рыжие волосы — как пожар в сумерках, смех, от которого сжималось что-то под ребром.
Его новая ученица.
Талантливая.
Наглая.
Невыносимая.
— Виктор Петрович, — она щурилась, будто видел его насквозь, — вы же играли Шопена иначе в молодости. Живее.
Страстнее.
Он хрипел что-то о дисциплине, но по ночам проклятые пальцы сами били по столу, вспоминая ту самую мелодию.
Ту, что он написал для другой рыжей девчонки сорок лет назад.
Жена заметила. Молча положила перед ним таблетки и стакан воды — как приговор.
— Ты с ума сошел, — сказала без эмоций.
— Она внучке твое ровесница.
Анна прислала смс: «Концерт завтра. Сыграю ваш вальс.
Придете?»
Он не пришел.
Включил телефон в полночь — десять пропущенных.
Голос Анны в трубке: «Я знала, что вы придете. Ждала...»
Сердце ударило так, будто рванулось в погоню за убегающей молодостью.
Он вскочил, схватил пальто — и тут же рухнул на паркет, сжимая в кулаке ту самую нотную тетрадь.
Последнее, что услышал — свой же вальс в исполнении Анны.
По радио.
Звук метронома в пустой квартире. Тик-так. Тик-так.
А бес рассмеялся...
Когда врачи констатировали клиническую смерть, Виктор Петрович не увидел свет в конце тоннеля.
Он увидел рояль.
Чёрный, блестящий, как гроб, а на нём — стакан воды и таблетки от давления.
За ним сидела... его юность. Та самая рыжая девчонка, для которой он когда-то написал вальс.
— Ну что, маэстро, — её голос звенел, как разбитое стекло, — так и умрёшь трусом?
Он хотел закричать, но вместо этого пальцы сами легли на клавиши.
Играл.
Без боли.
Без дрожи.
Без этого проклятого тик-така в груди.
А потом — жёсткий толчок в спину.
— Живой! — кричал кто-то.
...Очнулся в реанимации.
Время лечит...
Виктор Петрович купил билет в один конец и бутылку коньяка.
Пришёл на пустую ночную сцену, сел за рояль...
...А утром уборщица нашла раскрытую нотную тетрадь и очки в луже засохшего коньяка.
Где-то за кулисами тихо звенят струны.
Будто кто-то играет одной левой...