- Не знаю, - мама поджала губы, - чего ты хвост задрала? Есть у этого ребенка мать или нет? Нет, нет и нет. Выдумала! Поедет она людей смешить. Кто тебя на работу возьмет, Танька? Что ты умеешь? На дорогу выйдешь работать? Купите нас, богатый дяденька?! Тьфу прямо!
- Посуду пойду мыть в кафе, - с надрывом воскликнула Таня, - к маме Алениной, к теть Рите! Она говорит: требуются люди. Буду мыть посуду. Не барыня. И на курсы пойду, на бухгалтера. Бухгалтером в общепите стану, как тетя Рита. Она мне потом и устроиться поможет. Она пообещала. А ты про дяденьку!
- Не ори: ребенок спит, - ответила мама, раздраженно кидая на кубики картошки в кастрюлю, - и нужна ты ей, тете Рите этой. Делать ей больше нечего, только о тебе голову ломать. У нее, вон, своя звезда до ума еще не дошла. И доводить, небось, некому - любовники у Ритки в хоровод. И Алена твоя - распущенная. Мама хороший пример с детства показывала, конечно. Как вспомню! Приведет Алену свою в садик, а у нее на колготках дыра. Зашить-то некогда, надо Рите влюбляться!
- Мама, - буркнула Таня, - нет у тети Риты любовников. Зачем они ей?
Тане хотелось, чтобы мама начала спорить. И рассказывать про стада любовников. Хотелось услышать про мать Кукушкиной что-нибудь скабрезное. Что любовников там куча, огромный хороводище. И все благополучие Кукушкиных происходит напрямую от хоровода. А сами Кукушкины ничего особенного из себя не представляют. Хотелось услышать что-то такое. Хотя тетя Рита Тане ничего плохого и не сделала. Или сделала?
Сделала, сделала! А как она разговаривала? Будто чем-то они Тани лучше. Будто не из Коняево на свет появились, а из аристократов столичных в десятом поколении. Надо же - городскими стали.
… Таня вспомнила свой первый приезд в город с Андрюшей. Как они еще на свадьбе договорились с Кукушкиной встретиться в городе. "Приезжай, - умоляла Алена, - прям в ближайший выходной. Погуляем, прошлое помянем, поржем. Я же соскучилась!".
И Таня рванула В Козюхинск. Мигом собралась, подхватила Андрюшу, понеслась к любимой подруге. И долго кружила с коляской по району - искала нужный дом. А Алена открыла дверь - позевывая, лениво. И будто не сразу сообразила, что делает Таня у нее на пороге.
- А, - сказала она, - приехали все же. А я, Танька, сплю. Поздно вчера вернулась. Очень, очень поздно. Спаааать хочу!
А потом Таня вспомнила тетю Риту. Как та сидела на большом плюшевом диване, глупого красного цвета. Тетя Рита стала блондинкой и похудела до выпирающих костей. На ней были цветастые шаровары и лифчик. А больше ничего. Тетя Рита выщипывала брови. Щипать было нечего - такие уж тонкие брови. И почему-то переехали эти брови высоко на лоб. Будто мама Кукушкиной все время чему-то чудовищно удивлялась.
- И чего, - говорила тетя Рита, безжалостно дергая волоски пинцетом, - ты, Танюшка, в деревне осела? Ну, бывает. Ребенок, да. И чего же? Я Алену тоже одна растила - и ничего. Вон какая лошадь выросла. Кровь с молоком! Наглая! Знает, что красивая, вот и наглая… С ее внешностью - хоть в модели. Так и ты себя не губи в Коняево. Оттуда сбегут скоро все, вот увидишь. Одни бабки останутся. Чего осела? Сына в зубы и в город на работу! Сил у тебя много, сама не дура - устроишься. Или мать не отпустит? Адриан! Отпустите мамочку?
Андрюша сидел у Тани на руках. Он куксился, крутился, хотел разгуливать по квартире, трогать косметику на трюмо, хватать огромного кота.
“Не пускай его, - шепнула Кукушкина Тане, когда мать вышла из комнаты, - тут у мамы крем всякий дорогой. И помады. Это ей начальник привез. Заграничное все, дорогущее. Разорется сиреной бешеной. Она и мне не дает свои мазюкалки. Польское только покупает. Представляешь?”.
Но Адриан все же изловчился. Выкрутился - взъерошенный, с совиными глазами - зацепил какой-то бутылек. Бутылек разбился, воздух наполнился душным и сладким ароматом. Таня охнула, Кукушкина прикрыла ладонью рот. "Это самые дорогие!".
Мать вызвала Кукушкину в коридор - будто по делу.
- Алена, - тихо, но яростно выговаривала тетя Рита дочери, - ты хоть следи за гостями-то, в самом деле! Коли пригласила, так и развлекай. Это ж ненормально! Сидите две сразу, а он дом разносит!
Таня слышала шепот. Ей стало стыдно и обидно. За себя и за Андрюшу. И совсем не жаль дурацких духов, по которым так убивается тетя Рита. Хотя духов у нее - куча целая. А те, что кокнулись - довольно противные.
У Таниной мамы духи тоже какие-то были - стояли с лохматых времен. Перед поездкой в город мама осторожно мазала духами указательный палец. И прикладывала палец к мочке уха. С таким расходом духи вполне могли жить у матери до пенсии, а потом и перейти по наследству детям. И помада у нее была единственная. Светло-розовая, с перламутровым отливом. Помада почти закончилась - мать выковыривала ее спичкой.
Кукушкины вернулись вместе. На их лицах царило благодушие. "Черт с ними, духами! Ребенок же. Хорошо хоть, не порезался... Вот уж где беда".
- Отпустят мама, как же, - Таня с тоской посмотрела на часы. До электрички был еще целый час. А жили Кукушкины рядом с вокзалом - рукой подать.
- Отпустят, - подмигнула тетя Рита весело, - чего ж тебе, пропадать? Так и скажи: молодая и жить хочу.
Адриан начал хныкать, а потом орать во весь голос - ему давно было пора спать.
Но когда тут спать?
Кукушкина, прозевавшись, навела марафет. Они отправились гулять по парку. Коляску катила Алена. Будто она была Андрюше родная мать. Начали, было, вспоминать прежние их приключения, одноклассников, посмеивались, держались за руки. Но Адриан начал выбираться из коляски. Тянуть руки к Тане, хмурить бровки. Потом он затребовал попить, взять его на руки, забраться на голову и так далее. Таня, развлекая Андрюшу, отстала от подруги. Та ушла далеко вперед, изредка оборачиваясь.
А потом хлынул дождь. Рванули к Алене домой. Завалились - мокрые и грязные, с визжащим ребенком и грязнущей коляской.
И вот они сидят на диване, ведут светские разговоры и ждут электрички.
- Я, наверное, пойду, - сказала Таня, - прогуляемся лучше. Он сейчас никакого покоя не даст. Не спал ведь.
Адриан потянул Таню с дивана.
Кукушкина резво подскочила. У нее имелись личные планы. Она собиралась с кем-то гулять, телефон в прихожей звонил каждые пятнадцать минут. “Я скоро, - рявкала в трубку Кукушкина, - говорю же: скоро!”.
Таня одела Адриана. Он стоял у порога, размазывал слезы по круглым щекам. На лбу из-под шапки выбивались волосы, на ботинке сломалась молния. От запаха духов Таню затошнило. Было душно, мокро, противно. Совсем не так представлялась встреча с лучшей подругой.
Кукушкины топтались в ожидании. Алена, держа в руке маленькое зеркало, красила тушью ресницы. Таращила глаза, открывала рот.
- Танюшка, - тетя Рита обняла Таню на прощание, - ты давай там, решай с матерью. И приезжай. У нас три комнаты. Поживешь до первой зарплаты, а? В кафе нам работник очень нужен. Уволим тетку одну скоро - посуду бьет да опаздывает. А иногда и прогуливает. Запойная она, что ли? Можно пока тебе в кафе поработать. Я договорюсь с Артуром Тиграновичем. Возьмет он тебя, не откажет Артур. А потом и подучиться ведь можно, все не лишнее. Решайся, Танюшка, нечего тебе в Коняево пропадать. Ты мне всегда нравилась. Ты мне как дочь вторая, честно. Я рада вашей дружбе. С яслей водой не разлить! У кулемы моей больше таких подружек хороших-то не появилось. Все с какими-то девками чубатыми бегает. Ты подумай.
Таня выдавила улыбку, потащила коляску и ребенка в подъезд. С полки в прихожей что-то грохнулось, от колес по полу осталась лужа.
Таня рванула на вокзал. Неслась прямо по лужам. А какая разница? Можно и по лужам. Андрюша притих, крутил что-то в руках.
Навстречу шли люди. При виде пар с детьми Тане становилось тошно.
“Врут! Все врут! И этот врет. А ты, дура, веришь. Идешь, улыбаешься. Бросит однажды тебя твой усатый. Бросит и не вспомнит. Навешал тебе лапши на уши, а ты гуляешь радостная, в плаще своем. А он - врет. Не верю я вашим мордам довольным, не верю совершенно”.
На вокзале Таня обнаружила в руках сына помаду. Адриан размазал красную помаду по своим щекам. И улыбался. Таня ругнулась, бросила помаду в урну.
Вот и погуляли, вот и посмеялись с Кукушкиной.
... Мама отвернулась к плите. Варила суп. “Ребенок скоро проснется - супа поест. Хороший такой суп будет - с курицей, с морковочкой. Ты, Тань, маленькая тоже хорошо суп ела”.
Таня уставилась матери в спину. Спина какая-то горбатая - как у старушки. Волосы на затылке мокрые. Из кастрюли валит пар. На оконном стекле колотится муха. Уже сонная, осенняя. Поколотится и замрет. Клюет носом - если у мух есть нос.
Тоска.
“Вон чего она хочет, - подумала Таня, - чтобы и я так. В навозе по колено. С заботами вечными. То огород, то жрать, то ср...ть, то мыть, то брить. Чтобы и я так сгорбатилась к сорока пяти годам. И радости в жизни - ноль. И свободы никакой. Буду, вон, как Сомовы. Бабка, мамка да внук Васька. Все горбатые, все сморщенные. Кроме Васьки, конечно. Тому-то чего: ходи и по поселку пакости совершай. Все равно будущего нет. Закончит школу и станет алкоголиком. Или воровать начнет. Или даже все сразу - от широкой души. А бабка Сомова своей дочерью до сих пор командует. Командир, блин, в юбке. Усатая, на носу бородавка. И все с прутом ходит. Ваську гоняет. А все так и говорят: Сомиха заела дочери жизнь. Вот и мама так со мной хочет. Жестокая она какая все же”.
- Мам, - вкрадчиво начала Таня, - а, мам…
- Не мамкай, - дернула плечом мама, - и не начинай мне. Подрастет Андрей, тогда и поговорим. Мало того, что отца нет, так еще и мать в кукушки податься хочет. Даже не начинай. Не желаю я эту ерунду слушать. Поедет она... Уже съездила.
Таня представила свою жизнь. Ей нарочно хотелось представить побольше беспросветных сцен. И чтобы слезы застыли в глазах. А лицо побледнело, сморщилось - как у дочки Сомовой. А мама, увидев такую Таню, сжалилась бы.
- Я не кукушка, мам, - в нос сказала Таня, - я просто не вижу тут будущего. И в детсад не хочу. Денег вам там все равно не платят давно. Чего мне там делать?
- Андрюша под присмотром будет, - ответила мать, - вот ради него и пойдешь. Опять же, стаж у тебя какой-то появится. Работает у нас одна такая Вера, тоже молоденькая. Так она и работает, и учится, Таня. Закончит - учителем младших классов станет. Нормальная для женщины работы. Так она твоя ровесница! Вон, даже Анька учится. А уж на что тупицей была. С “двойки” на “тройку” перебивалась. И учится, представьте себе. Одна ты техникум на молдована променяла. Врала да тайком с ним пряталась. Вот и результат.
Больше Сомовых представлять было не нужно. Слезы и так хлынули из Таниных глаз - от обиды.
Проснулся Адриан. Он всегда просыпался радостный - лохматый, румяный, с веселыми глазами. Проснулся и начал звать бабушку.
- А кто тут у нас проснулся, - бодро заголосила мать, - такой хорошенький? А кто у нас тут сейчас супчик есть будет? Иди, Андрюшенька, к нам! Беги быстренько - пока ножки не замерзли!
Таня опустила голову на стол.
- Хватит уж рыдать, - строго сказала мать, - надень ему носки. Ребенок голодный! И ноги застудит. А я не разорвусь - и у плиты стой, и наливай всем, и нарезай всем! Тащи давай прищепки.
Адриан соглашался принимать хлеб только при наличии зрелищ. Будто был древним римлянином. Зрелища обеспечивали ему Пляскины по очереди.
Отец прятался за штору и оттуда куковал. “Ку-ку, Андрейка”. Адриан хохотал и плевался едой. Мать требовала зрелищ поспокойнее.
Звали Светку. Сестра понуро выходила с кубиками. “У меня уроки, мама. Потом не орите, что я неуспевающая. Как успеть, если чуть что - сразу Света. Света то, Света се”. Строила башни. Или выходила с коробкой пуговиц. И Адриан возил по пуговицам пальцами в каше - выбирал самые красивые.
Таня несла с собой прищепки. И мастерила для сына из прищепок абракадабру. Адриан тоже хотел мастерить. Прищемлял палец - и тогда стоял вселенский вой, а мать замахивалась на Таню полотенцем. “Ну, Таня, думать же надо! Не игрушка - ребенок беззащитный! Ты у меня никогда пальцев не прищемляла, я-то за тобой смотрела!”.
Вот тебе и все зрелища.
И все чаще Таня вспоминала прежнюю свою жизнь - когда с Адрианом жили только вдвоем. Тогда она чувствовала сына натуральной частью себя. И он зависел только от нее.
У родителей все стало иначе - легче. Она не была у Андрюши единственной. Ответственность за него как-то размазывалась.
Сейчас, когда Светка соглашалась остаться с племянником, Таня шла в магазин радостно. Будто вырывалась на свободу. И можно быстро идти, не смотреть по сторонам, не беспокоиться, что сын запнется, упадет или заплачет. Не переживать, что в очереди он заскучает - и станет выкручиваться, тянуться к двери, хныкать, запутываться в ее юбке. И не нужно тащить тяжелую сумку в одной руке, когда другая занята Адрианом, дергающим ее за волосы, постукивающим ее ладошкой по голове.
... В феврале они снова отправились в город, но уже по необходимости. Фельдшер Кучин отправил Таню в ЦРБ - у Андрюши болели уши. Сын трогал уши, хныкал. "Пусть в городе посмотрят, - сказал Кучин. - Может у мальчика вашего такое-то".
Таня не разобрала про "такое-то". Но тревожно и страшно стало до дрожи в коленях.
Поехали с матерью и Светкой. Мать заходила в кабинеты сама, тащила за собой Андрюшу, рассказывала про жалобы, возмущалась, что раньше у них была больница, а сейчас ничего нет, только фельдшер Кучин, который ничего не понимает. Кучина она помнит всю жизнь - троечник и лентяй. А они вынуждены тащить ребенка по морозу в такую-то даль. И пусть доктор посмотрит внимательнее. Не хватало им еще ребенку слух загубить.
Таня мялась рядом.
- А сестренка, - доктор указал на Таню пальцем, - пусть подождет за дверью. Нечего тут толкаться. Нам и самим не развернуться. Давайте свои ушки.
С ушами все оказалось в порядке. Болели у Адриана не уши, а лез очередной зуб. Мать всю дорогу костерила Кучина.
На вокзале, в киоске, Таня купила газету “Козюхинский набат”. В электричке развернула газету. Ее интересовала работа.
Рубрика “Если вы ищете работу” предлагала трудоустройство каменщикам и плотникам, разрубщикам мяса и экономистам-финансистам, грузчикам и малярам.
Работы для Тани газета не предлагала. У нее опускались руки.
Весной мама ушла с работы. Ей не платили зарплату и она сочла правильным все силы бросить на огород и хозяйство. Взять еще куриц, уток, распахать поле и засадить его картошкой. Отец поддержал.
- Пока я живой, - сказал он, - у меня никто голодать не будет.
И после работы с товарищами мотался в соседнее село. Строил новый магазин для ЧП Червякова. Червяков приходился дальним родственником. Отцу родственник платил хоть и не щедро, но без обмана.
Таня вновь забредила Козюхинском. Мать махнула рукой - отсадимся, потом покосы, уберем огород и… поезжай, что с тобой поделать!
Таня бросилась на переезд там имелся телефон. Звонила Кукушкиной. Ее отпустили! Есть, есть свет в конце тоннеля. Жизнь прекрасна и удивительна.
- Кукушкина, - радостно прокричала Таня, - я скоро приеду! Вы как, не передумали? Скажи теть Рите, что я на кафе согласна! Какая разница, правда?Мне бы только зацепиться. Заработаю, от вас свалю, а потом учиться на курсах пойду. И получше работу заимею. И Адриана заберу. Как я рада, Кукушкина! А ты, ты рада?!