Катя отложила телефон, где в чате дома снова жаловались на шумного соседа, и прислушалась к гитарным риффам, пробивавшимся сквозь тонкую стену. Было десять вечера, но звук, глухой и настойчивый, мешал уложить Саньку. Она сжала губы, чувствуя, как раздражение растёт — сосед опять включил музыку, хотя знал, что за стенкой ребёнок. Вчера она стучала в стену, позавчера писала в чат, но всё без толку.
Кухня была тесной, с облупившейся краской на потолке, где в углу висела Санькина поделка из детского сада: картонная звезда с потёкшим клеем. На столе лежала тетрадь с расходами: молоко, памперсы, аренда. Катя встала, открыла форточку, впуская ноябрьский воздух, пахнущий мокрым асфальтом, и услышала, как во дворе ветер звенит пустой бутылкой. Она вернулась к столу, где стояла тарелка с недоеденной яичницей, и постучала по стене кулаком, надеясь, что сосед услышит. Риффы не стихли.
Санька закашлялся во сне, и Катя кинулась в комнату. Полуторагодовалый сын ворочался в кроватке, сжимая плюшевого зайца. Она коснулась его лба — горячий. Сердце сжалось: опять простуда, а лекарства кончились. Катя поправила одеяло с мишками, чувствуя, как злость на соседа смешивается с тревогой. Она вернулась в кухню, схватила телефон и написала в чат: «42-я квартира, музыка в десять вечера, ребёнок болеет!» Ответов не было — все молчали, кроме гитары за стенкой.
Её жизнь последние годы была как бег по кругу: работа в колл-центре, где она выслушивала жалобы клиентов, детский сад, куда Саньку устроили через знакомых, и эта квартира, где батареи грели слабо, а счёт за свет рос. Серёга, отец Саньки, ушёл, когда сыну было три месяца, бросив, что «не готов». Катя тянула всё одна, и соседская музыка была как лишний удар по нервам.
Она вышла в подъезд, пахнущий сыростью, и постучала в дверь 42-й квартиры. Музыка стихла, и дверь распахнулась. На пороге стоял парень — лет двадцати пяти, растрёпанные волосы, мятая футболка с рок-группой, удивлённый взгляд.
— Здрасте, — сказал он, улыбнувшись, будто его застали за пустяком. — Чё-то случилось?
Катя скрестила руки, стараясь не сорваться.
— Случилось, — ответила она, голос дрожал. — У вас музыка орёт, а у меня ребёнок болеет. Десять вечера, между прочим.
Парень моргнул, улыбка сползла.
— Ой, извините, — пробормотал он, почёсывая затылок. — Я думал, никто не слышит. Гитару настраивал.
— Настраивали? — Катя прищурилась. — Каждый вечер? Серьёзно?
Он поднял руки, как сдаваясь.
— Ладно, виноват. Больше не буду. Меня Дима зовут. А вас?
Катя хотела уйти, но его виноватый взгляд остановил.
— Катя, — буркнула она. — И ребёнка моего Санькой зовут. Спать ему надо.
— Понял, Катя, — Дима кивнул. — Саньке привет. Я правда не знал.
Она вернулась домой, но гитара больше не гудела. Санька спал, и Катя, сидя в кухне, почувствовала, как злость отступает. Утром она нашла под дверью записку: «Катя, извини за шум. Саньке — конфета». В пакете лежала шоколадка. Катя хмыкнула, но спрятала конфету для сына.
Дни шли. Дима сдержал слово — музыка стихла, но иногда Катя слышала, как он напевает, глуша звук подушкой. Санька простудился сильнее, и Катя, считая копейки на лекарства, не заметила, как сосед постучал. Дима держал пакет с сиропом и апельсинами.
— Слышал, малой болеет, — сказал он, смущаясь. — Это от меня. Выздоравливайте.
Катя растерялась.
— Зачем? — спросила она, хмурясь. — Мы не просили.
— Соседям надо помогать, — Дима пожал плечами. — Я в детстве тоже кашлял, знаю, как оно.
Она взяла пакет, пробормотав «спасибо», и закрыла дверь. Санька, увидев апельсины, захлопал в ладоши, и Катя, глядя на его улыбку, впервые за неделю почувствовала тепло. Дима стал заходить чаще: то с конфетами, то с игрушкой для Саньки. Катя ворчала, но не прогоняла — он был искренним, хоть и чудаковатым.
Однажды Дима постучал, держа гитару.
— Катя, я песню написал, — сказал он, сияя. — Можно Саньке сыграть? Тихо, обещаю.
Катя, глядя на его энтузиазм, согласилась. Дима сел на пол, рядом с Санькой, и заиграл мелодию, напевая про кота, который ловит звёзды. Санька хихикал, хлопая в ладоши, а Катя, стоя в дверях, почувствовала, как усталость отступает. Она вспомнила, как в детстве пела с отцом под его старую гитару, и поняла, что давно не смеялась.
Дима стал другом. Он чинил кран, играл с Санькой, учил Катю аккордам. Она узнала, что он работает в музыкальном магазине, живёт один и мечтает записать альбом. Соседи ворчали на его гитару, но Катя уже не злилась — смех Саньки за стенкой был дороже тишины.