В истории искусства немало случаев, когда художники становились мишенью не критиков, а настоящих инквизиторов — церковных, идеологических и прочих блюстителей морали. То, что в одни времена восхищало, в другие вызывало праведный гнев и требовало немедленной корректировки. Особенно если в поле зрения попадала обнажённая плоть, намёки на инцест или уж слишком правдоподобное изображение святого. Грех — дело субъективное. Но вот реакция на искусство бывало вполне однозначной.
Микеланджело против Карафы
Начнём с самого громкого и почти театрального скандала эпохи Возрождения. В 1541 году Микеланджело завершает «Страшный суд» в Сикстинской капелле — эпичную фреску, где вся суть католической эсхатологии в одном визуальном ударе. Но вместо поклонения — шквал возмущений. Особенно от кардинала Карафы, который буквально покраснел от количества обнажённых тел. Даже Христос, по его мнению, выглядел не как Спаситель, а как молодой греческий спортсмен. Карафа, впоследствии ставший Папой Павлом IV, вообще предлагал соскоблить фреску. Но ограничились «штанификацией» — ученик Микеланджело Даниеле Риччарелли аккуратно прикрыл самые вызывающие места тканью. Некоторые сцены пришлось полностью переписать, особенно те, где святые выглядели… чересчур активно.
Караваджо: отверженный гений
У Караваджо был особый талант выводить церковных заказчиков из себя. Его «Святой Матфей» показался публике слишком приземлённым: апостол с неуклюжим пером в руке и не очень опрятными ногами. В итоге картину отвергли и заменили на более благопристойный вариант. Другая работа — «Успение Богоматери» — была сочтена скандальной из-за того, что Мария изображена явно мёртвой (и, по слухам, с натуры — с утопленницы). Ну а «Мадонна со змеей» возмутила общество обнажённым Иисусом и слишком земной, почти чувственной Богоматерью. Все три картины были сняты, но позже, уже светскими меценатами, возвращены в культурное пространство.
Когда богиня слишком красива
Аньоло Бронзино в своей «Аллегории с Венерой и Купидоном» явно решил сыграть на грани. Венера и Купидон в очень нежной позе, девушка-змея с хвостом скорпиона и львиными лапами, старик со временем — всё это выглядело как запутанный эротический ребус. И пусть работа создавалась по заказу Медичи и предназначалась для двора французского короля, а не церкви, в XIX веке кто-то всё-таки не выдержал: «постыдные» места были решительно закрашены. Интересно, что это случилось не при Папе, а уже при буржуазной публике. Контрреформация бы позавидовала.
Мораль как повод переписать искусство
Во всех этих историях — будь то фреска, алтарная живопись или мифологическое полотно — на первый план выходит вопрос: кто решает, где заканчивается искусство и начинается «излишество»? Часто решения принимались вовсе не на основе эстетики. Это была борьба за власть — идеологическую, духовную, символическую. Обнажённое тело на фреске казалось опасным не само по себе, а потому что смущало паству и подрывало авторитет. И это без учёта личных обид: кого-то укусила змея на фреске — и вот уже скандал на весь Ватикан.
Кто следующий?
Скандалы с «неприемлемым» искусством не закончились в XVI веке. Даже сегодня периодически вспыхивают споры: что можно, а что — уже перебор? Как вы думаете, где проходит грань между откровенностью и провокацией? А если гений изображает святого с грязными ногами — это оскорбление чувств или честность художника? Поделитесь в комментариях.