Минуя старый элеватор и ржавые баки с керосином, вынырнула короткая колонна: два военных грузовика с тентами цвета выцветшей оливы, следом — «пазик» без обозначений, и наконец — «Волга» с плотно закрытыми шторами. Машины двигались без фар; только габаритные огоньки мерцали, отбрасывая искажённые блики на тёмный бетон. Они прибыли на объект, обозначенный в маршрутном листе как «Г», но в картах, выданных штабу, этой отметки не существовало вовсе.
Пост охраны был выстроен из бетонных блоков; из щели торчала стволовая тень пулемёта. Под лампой в будке сидел часовой в сером тулупе с красной полосой на рукаве — отличительный знак оперативной части. Он не сразу подошёл; сначала долго смотрел на колонну, словно сверял реальность с памятью, потом вышел, достал блокнот и не торопясь начал вызывать по фамилиям. Голос его был хриплым, как будто простужённым, но не дрожал.
Всё происходило с деланным спокойствием, будто встречал не людей, а что-то иное, давно ожидаемое:
— Инженер Гронский на месте.
— Архивистка Бессольцева здесь.
— Радист Трофимов я.
— Медик капитан Гущин готов.
— Полковник Вершинин подтверждаю.
— И специалист вне штата Чернов.
На последнем имени наступила пауза. Кто-то в кабине «пазика» кашлянул; дверь открылась. Вышел человек в очках с папкой в руках — невысокий, в шапке с наушниками.
— Я Чернов.
Фамилия была не в списке, но охранник кивнул. Журнал свернули. Дверь в ангар открылась. Глубоко внутри, под сводами, во мраке едва различимая тень громадного объекта: металлическая конструкция, вытянутая, с закруглённой носовой частью, стояла на высокой пусковой опоре, словно её только что подняли из земли.
— Это и есть «Орёл-5»? — спросил Гронский, подойдя ближе.
— Не задавайте лишних вопросов, — отрезал полковник Вершинин. Всё, что вам нужно знать, вы найдёте в документации.
— Документация, — медленно проговорила Ольга Бессольцева, уже перелистывая первую папку. Тут половина страниц на немецком, и дата 1943.
— Вы уверены, что это не архив по ФАУ-2?
— Мы уверены, — сказал Чернов, и на мгновение его голос дрогнул. Этот объект создан здесь в прошлом году по нашим схемам с использованием отечественного материала.
Он не договаривал; в словах была напряжённая аккуратность, как будто каждая из них проходила цензуру в его же голове. Тем временем радист Трофимов — высокий, молчаливый, с обветренным лицом — установил аппарат на табурете. Он вставил наушники и сразу напрягся.
— Помехи, — сказал он глухо, как будто кто-то шепчет прямо под носом. А чистота стандартная; даже сигналов нет.
Медик Гущин, единственный, кто казался спокойным, между делом доставал инструменты. Он бросил взгляд на обшивку ракеты и тихо произнёс:
— Тут есть микропульсация. Поверхность будто дышит.
Они все замерли на секунду — не дольше, но этого хватило, чтобы что-то сдвинулось. Тишина стала иной — более плотной, ощутимой. И тогда из-под обшивки вышел слабый щелчок — почти звук воды, капающей в пустой бак. Металл ракеты отпарился, как будто кто-то выдохнул.
— Это не запуск, — сказал инженер.
— Это не система. Это что-то иное.
— Достаточно, — оборвал его полковник. Докладывать не будете. Ни одного упоминания о том, что вы здесь слышали.
Они начали распаковывать контейнеры. Внутри были рулоны плёнки, свёртки с образцами обшивки, приборы, имевшие пометки: «Испытано. Не включать». На одном из чемоданов стояло имя, перечёркнутое красным: «Бергман», и подпись, еле различимая: «Не активировать до команды сверху».
— Бергман? — переспросила Бессольцева. Это ведь тот, кто пропал в сорок пятом?
— Он не пропал, — тихо ответил Чернов. Он остался в проекте.
Полковник Вершинин посмотрел на всех пристально:
— Вы здесь потому, что никто другой не должен знать об этом объекте. Не задавайте вопросов. Не думайте. Делайте, что прикажут. Всё остальное — для внутреннего протокола.
На часах радиста было 8:05. У медика — 7:40. У инженера — 9:15. Только у полковника часы стояли вовсе. А за пределами ангара светло не становилось, будто рассвет решил не приходить в этот день вовсе.
В ангаре стояла глухая, отстранённая тишина, нарушаемая лишь скрипом слабого напряжения в кабелях и еле слышным дыханием людей, которые пока не понимали, на что согласились. Металлические стены будто дышали собственной жизнью; в стыках обшивки пробегал тонкий холод, а лампы на потолке раз за разом выдавали мерцающее, неуверенное свечение, словно не желали полностью освещать пространство.
Ольга Бессольцева, архивистка с лицом, в котором тревога боролась с профессиональным азартом, сидела на жёстком ящике, накрыв колени серым одеялом, и окружённая ворохом папок, рассыпанных с немецкой педантичностью. Бумаги были странными: их структура не соответствовала советскому стандарту, а шрифт на машинописных листах казался смазанным, как будто не печатали, а проштамповывали чем-то скользким. Пахло плесенью, пылью и чем-то неуловимо живым, словно документы пропитались чужим дыханием.
Она аккуратно переворачивала страницы, водила пальцем по строчкам, шевеля губами, как будто от этого смысл становился понятнее. Некоторые абзацы были зачёркнуты, а поверх вписаны непонятные символы, будто рукой, но не человеческой. Её правая ладонь покраснела; бумага жгла кожу, будто в неё был вплетён ток.
— Вот здесь, — произнесла она почти шёпотом, — упоминается структура, реагирующая на звуковые импульсы. Не прибор, не механизм, а именно структура. И рядом слово, которое я не могу точно перевести. Оно ближе к понятию «слушающее тело».
Инженер Гронский, стоявший рядом, опёрся на спинку складного стула. Он только что завершил осмотр креплений носовой части ракеты и вернулся с лицом бледным и угрюмым. Ему показалось, что металл под пальцами был тёплым — не обогретым, нет, именно живым, как будто отозвался на прикосновение.
— Ты слышала, как она вздохнула? — спросил он негромко.
Ольга на секунду отвлеклась от текста. Их взгляды встретились.
— Я думала, мне показалось.
— Мне тоже. Но дважды подряд — это уже не случайность.
У входа в ангар радист Трофимов проверял аппаратуру. Антенна, установленная им у стены, трещала прерывисто вместо ожидаемого шума эфира. Неразборчивый лепет, словно кто-то говорил, но без слов; шипение то затихало, то вспыхивало. При этом неизменно звучало прямо внутри головы. Он проверил чистоту — стандарт. Никаких посторонних передач быть не должно.
— Здесь кто-то есть, — произнёс он в пустоту.
Фельдшер Гущин подошёл к нему, держа в руках небольшую металлическую коробку, в которой хранился один из артефактов — фрагмент внешней обшивки ракеты, случайно отделившейся при разгрузке. Поверхность материала была шероховатой, как бы покрытой микроскопическими пластинками, и слабо пульсировала в руке; тепло то появлялось, то исчезало.
Приборы ничего не фиксировали.
— Ты трогал эту штуку? — спросил он у Трофимова.
— Нет.
— Почему?
— Потому что у меня на ладони ожог через перчатку. А материал, судя по всему, инертен.
Ольга внезапно вскрикнула: один из листов с надписью «Стуфедрей» стал темнеть прямо у неё на коленях — сначала по краям, затем к центру. Буквы будто плавились, превращаясь в паутину из линий. Она попыталась отбросить лист, но тот прирос к её руке. Лишь с третьей попытки удалось стряхнуть. Бумага упала, рассыпалась, исчезнув как сгоревший пепел. Пол под ней остался холодным.
— Ты это видела? — произнёс Гронский, глядя на остальных.
— Мы все это видели, — ответил полковник Вершинин, входя в круг. Его глаза были спокойные, но слишком сухи. В них не было растерянности — только ожидания.
— Это не должно было случиться на втором этапе. Активность ранняя. Записывайте всё, даже если не понимаете.
Они собрались ближе, стараясь не терять друг друга из виду. Пространство в ангаре начало вести себя странно: лампы над головами дрожали, а их свет будто рассыпался на частицы. От одного из контейнеров с номером 09 исходил гул — ровный, настойчивый, будто кто-то стучал по внутренней поверхности с нарастающим раздражением.
Ольга подняла другую папку; там среди технических схем была вложена старая фотография: четыре человека, мужчины в белых халатах, стоящие рядом с уменьшенной копией ракеты. Один из них был перечёркнут красным крестом. На обороте подпись на русском: «Удалён. Не подлежит допуску. Ни имени, ни даты, полковник».
— Здесь фотография, — сказала она. Один из них исключён. Кто это?
Вершинин взял снимок, рассмотрел и лишь на секунду его лицо дрогнуло.
— Это Бергман. Тот самый, который остался.
— В каком смысле остался?
Он не ответил. Просто убрал фотографию в карман и сказал:
— С этого момента никто не открывает папки в одиночку и не трогает артефакты без команды.
Трофимов зафиксировал новый сигнал — очень чёткий, короткая повторяющаяся фраза, записанная, казалось, на плёнку десятилетия назад:
— Не возвращайтесь. Повторяю: не возвращайтесь.
Он снял наушники, посмотрел на всех, но никто ничего не сказал, потому что никто уже не был уверен, что ещё можно вернуться. На следующее утро, хотя никто не мог с уверенностью сказать, наступило ли оно. Пространство ангара будто сместилось; свет от ламп стал гуще, как марля, натянутая между стенами. Металлический пол перестал отдавать гулам под шагами; звуки словно проваливались, умирая, не родившись.
Полковник Вершинин первым заметил, что часы идут не так. Его механический «Победа», заведённый перед выездом, показывал без четверти девять, хотя он точно знал, что прошло не менее трёх часов с момента последнего замера
. Он постучал по стеклу, прислушался к тиканью, но оно звучало глухо, будто часы были не на руке, а под землёй.
— Сколько у тебя? — спросил он у Трофимова.
— 16 минут третьего, — тот показал циферблат.
— Но я менял батарею только вчера.
— У меня 12:05, — сообщил Гущин.
— У меня 5:00 утра, — Ольга посмотрела на стрелки. Хотя я же только что смотрела — было почти 10.
Они замолчали. В центре ангара, покрытая серой пылью и брезентовыми полотнищами, ракета стояла неподвижно. Но каждый чувствовал: эта неподвижность только внешняя. Внутри неё происходило что-то. Иногда казалось, что металл пульсирует — не физически, а энергетически, как если бы в ней жило что-то, с трудом сдерживающее себя от движения.
Инженер Гронский, склонившись над разрезанным стыком обшивки, держал в руках тонкий гибкий кабель, по которому должны были проходить управляющие импульсы. Но ткань кабеля — да, именно ткань — не напоминала ни одну из известных ему обмоток. Она была похожа на хитиновую плёнку, полупрозрачную, с пульсирующими прожилками.
— Это не провод, — сказал он тихо.
— Это сосуд.
Фельдшер Гущин вздрогнул. Он всё утро чувствовал давление в груди и лёгкую тошноту, как при перепаде давления, но они находились на уровне моря. Он проверял свои показатели: давление, пульс, температуру — всё было в пределах нормы. А вот у радиста Трофимова кровь из носа пошла, когда он включил передатчик в третий раз за сутки. Она стекала по губе, несмотря на ватный тампон.
— Мы должны это остановить, — сказал он, вытирая лицо.
— Я не знаю, что это, но всё, что связано с этой штукой, действует как радиация. Только её приборы не видят.
Полковник стоял, опершись на ящик с документами. Он читал рапорт от лица некоего майора Конрада Шульца — по всей видимости, куратора проекта на немецкой стороне. Тот описывал эффект «зеркального разворота», возникающий при резонансе силовых каналов. Текст был беспорядочным; часть его написана от руки, словно в панике. Последние строки гласили: «Окно открывается только с внутренней стороны. Если его не закрыть до стабилизации, всё исчезнет». Слово «всё» было выделено, подчёркнуто дважды.
— Какое окно? — вслух проговорил Вершинин.
— Где оно?
Ольга подняла голову. Её взгляд упал на вторую створку ракеты — ту, что пока не открывали. За ней, судя по чертежам, находился отсек с оборудованием, которое не проходило через советскую приёмку. Её ещё никто не вскрывал.
— Там, — сказала она неуверенно.
— Там что-то есть.
Гронский и Трофимов подошли, аккуратно подняли брезент, отвинтили замки. Крышка открылась с едва уловимым шипением, словно воздух внутри отсекался на десятилетия. Запах ударил в лицо — гнилой, сладковатый, с примесью старой ткани и ржавчины. Внутри стояло нечто, напоминающее проектор, но без линзы.
Вместо неё — круглая, гладкая, как ртуть, поверхность, абсолютно чёрная. И в ней, как в зеркале, отражались они. Только отражения не совпадали. Ольга стояла, но в отражении сидела. Гущин держал руку на виске, а его отражение прижимало к лицу носовой платок, будто вытирало слёзы. Трофимов отсутствовал вовсе.
— Это и есть окно, — выдохнул Гронский.
— Оно не физическое. Оно проекционное или пространственное.
В этот момент по ангару прошёл гул — не звук, а вибрация, как будто всё здание дёрнулось. И на мгновение пол потерял твёрдость. Один из ящиков, стоящий у стены, медленно пополз, словно его тянуло невидимой рукой. Часы на запястьях снова обнулились; стрелки вращались, будто обезумели.
— Закрываем! — закричал Вершинин, но крышка не поддавалась.
— Металл затвердел. Поверхность вокруг окна стала горячей, трещала, словно расширяясь.
Ольга шагнула ближе и увидела, как из зеркального круга на неё смотрит она же — только с лицом, испачканным сажей, и с пустыми, как стекло, глазами. Она закричала. И это было началом.
Они перестали понимать, сколько времени прошло с момента открытия отсека. Вначале думали: «День, может, два». Потом выяснилось, что в записях фельдшера Гущина исчезли целые сутки. Страницы журнала были аккуратно подписаны: 5 декабря, 6 декабря, седьмое. Но содержание шестого оказалось бледной тенью предыдущих — три короткие строчки, написанные словно чужой рукой: «Бессмысленные шум. Пусто. Глаза болят». Ни температуры, ни давления, ни отчёта по состоянию членов группы. Только это.
Ольга, листая бумаги, заметила: почерк в этой записи отличался от почерка Гущина. И всё же её глаза узнавали его, как узнают лицо в зеркале, даже если оно вдруг становится чужим.
Свет в ангаре изменился. Он не мигал, он дрожал, струился по воздуху как жидкость, от которой хочется отвернуться. Никаких видимых источников не было, но на металлических поверхностях проступали бликовые брызги, будто кто-то шевелил отражение, не касаясь материи. Потолок казался выше, стены шире, а каждый шаг отзывался внутри грудной клетки тошнотворным гулом, как будто воздух становился плотнее и тяжелее.
Радист Трофимов первым заметил, что их записи начинают исчезать. Он вёл протоколы в радиожурнале, фиксируя попытки выйти на связь с базой. Всё чётко: дата, время, координаты, сигналы. Но утром записи за 5 декабря не было. Вернее, была, но пустая.
Страницы на месте, чернила просвечивают, но буквы словно смыты. Он попробовал обвести одну из строк карандашом — и в просветах остались только смазанные следы, будто слова не исчезли, а стёрлись из самой ткани бумаги.
— У меня ощущение, — сказал он Вершинину, — что кто-то пишет по нам сверху, а потом нажимает «Удалить».
Полковник ничего не ответил. Он сидел за складным столом, накрытым брезентом. Перед ним лежала раскрытая папка с грифом «Совсекретно». На внутренней стороне обложки стоял штамп: «Копия номер один. Не тиражировать. Уничтожить после изучения». Он не читал её; он просто держал пальцы на бумаге и чувствовал, как там медленно нагревается — не от тела, от чего-то иного, от того, что в ней менялось содержание.
Гронский весь день провёл возле контейнера, где находился загадочный узел — то, что они вначале приняли за блок электроники. Он осторожно снял внешнюю оболочку, увидел стеклянный цилиндр с вязкой тёмной жидкостью. Когда он наклонился ближе, жидкость потянулась к нему, как капля к пальцу. Но стекло не треснуло, не лопнуло. Оно дышало. Он поклялся бы — оно дышало, едва заметно пульсируя, как грудная клетка у спящего.
— Это не технический блок, — пробормотал он.
— Это хранилище. Или сосуд. Или...
Он не закончил. В этот момент в ангаре потух один из прожекторов. Все остальные вспыхнули ярче, будто компенсируя потерю. И в отражениях на стенах промелькнули чьи-то силуэты — не тени, не игра света. Это были люди. Высокие, неестественно вытянутые, без лиц. Они стояли по кругу и смотрели, но не на членов экспедиции, а туда, вглубь ангара, к ракете.
Ольга закричала. Никто больше не увидел их, только она. Но всё почувствовали: холод хлынул в помещение мгновенный, как удар изнутри, как провал в воду. Температура рухнула на 10° за секунду. Пальцы побелели. На металлических деталях появилась рябь инея. На стекле маски, забытой на полу, проступил рисунок — детская ладонь, тонкая, искривлённая, точно такая же, как та, что они видели внутри отсека.
— Что бы это ни было, — сказал Гущин, кутаясь в бушлат, — оно работает. И работает не на нас.
Вершинин поднял взгляд. Он читал отчёт, который, казалось, менялся прямо у него в руках. Строка, которой ещё не было, проступала перед глазами: «Проникновение на этап четвёртый началось. Структурные связи нестабильны. Протокол наблюдения приостановлен. Контроль утрачен». Он сверился с оригиналом, снятым копировальной бумагой. В нём этого не было. Лист был чист. Только в его экземпляре появилась надпись:
— Нас ведут, — сказал он тихо.
— Это не поломка. Это демонтаж.
Ольга открыла один из последних контейнеров — старый, проржавевший, с заклинившей защёлкой. Внутри был альбом — детский, в клетку. На обложке имя, написанное по-немецки: «Лина С.». Внутри рисунки: сначала простые — солнце, дом, дерево. Потом тёмные пятна, очертание ракет, странные глаза, зрачки которых смотрят в разные стороны. Под каждым дата. Последняя: 9 декабря 1939 года.
— Завтра это не может быть, — выдохнула она.
— Почему? — спросил Трофимов.
— Потому что альбом старый, пожелтевший. Его не могли нарисовать вчера. Но дата — «завтра».
Гущин коснулся её плеча. Он смотрел в угол ангара, туда, где обычно стояли ящики с инструментами. Они исчезли. Осталось лишь пыльная вмятина. Он пошёл к полке. Пусто. Вместо стальных банок с болтами — стеклянные обломки, будто что-то пыталась воссоздать оригинал, но не понимала, как. Как будто ангар сам стал декорацией, а кто-то или нечто пыталась вспомнить, как он выглядел.
— Мы в репетиции, — сказал он.
— Или в чьей-то памяти.
Они не спорили, потому что спорить было уже не с кем и, возможно, незачем. Ветер усилился к вечеру, хотя никто не мог объяснить, откуда он взялся. Ангар был закрыт со всех сторон; вентиляция отключена; выходы опечатаны по личному приказу полковника Вершинина. Но всё равно воздух двигался. Он ходил словно по своим тропам, и в каждом углу был свой собственный сквозняк, как будто стены перестали быть границей, а пространство — пределом.
Трофимов всю ночь не спал. Он сидел перед приёмником, хотя знал, что антенна демонтирована. Устройство всё равно трещало — не от сигналов, а от внутренних колебаний радиолампы. Перегревались; экран фонировал зелёными всполохами, как полярное сияние. И всё же он не отключал его. Он ждал.
В какой-то момент он услышал своё имя — тихо, девичий голос из глубины эфира. Он выключил рацию, потом снова включил. Пусто. Только шорох, будто кто-то перелистывает страницы.
— Она знает, что я её слышал, — сказал он утром.
— И теперь будет ждать.
Ольга начала бояться собственной памяти. Утром она проснулась и обнаружила, что не помнит лицо отца. Её отец погиб на войне, и всю жизнь она берегла единственную фотографию. Но теперь, глядя на снимок, она видела только силуэт, не лицо, словно отпечаток выцвел, а за ним исчезло само воспоминание. Она попыталась восстановить черты и поняла, что не может. Каждая деталь ускользала, как ртуть между пальцами. Слова из прошлого звучали, но без смысла, как фразы на чужом языке.
Гронский обнаружил, что инструменты в их ящике меняются. Ручка паяльника удлинилась на несколько сантиметров, а вместо жала — теперь странный металлический усик, изгибающийся по непонятной логике. Он точно знал, что такого не было. А ещё исчез его фонарь. Он всегда держал его при себе. Теперь пусто. И никто не видел, чтобы он его терял.
— Всё, что мы носим с собой, становится зыбким, — сказал он.
— Всё, к чему мы привязаны, как в кошмаре, — добавила Ольга.
Только ты не спишь. Или, может быть, наоборот.
Днём они собрались возле ракеты. Отсек, где находился загадочный цилиндр, начал издавать едва уловимое гудение, похожее на гул трансформатора. Гущин измерил уровень радиации — всё в пределах нормы. Но магнитный фон неестественный. Стрелка компаса крутилась как бешеная, без остановки, иногда резко назад, будто пыталась убежать.
Полковник Вершинин приказал прекратить все исследования и изолировать установку. Но было поздно. Внутри неё что-то проснулось. Они всё это чувствовали — без объяснений, без приборов. Той же ночью исчез радист. Они нашли его спальник пустым, аккуратно застёгнутым. Всё лежало как и прежде: фляга, блокнот, нож, жетон.
Только самого Трофимого не было. Ни следов, ни шума, ни взлома. Камеры, которые Гронский поставил в ангаре, показали чёрный провал между и четырьмя ночи. Полчаса тьмы. Потом тишина. А потом исчезновение самого видеосигнала.
— Он не ушёл, — твёрдо сказала Ольга.
— Его убрали. Как букву из слова. Как строчку из рассказа. Или вырезали, — добавил Гронский с хирургической точностью.
Вершинин молчал. Он уже понимал: обычные методы тут не помогут. Они оказались в ловушке, созданной не для физического воздействия, а для разрушения внутренней структуры мира. Здесь не стреляют. Здесь забывают. И чем дальше, тем больше.
Гущин нашёл под своим матрасом лист бумаги, которого раньше не было. Он не помнил, чтобы писал его, но почерк был его. Строчки дрожали, как у пьяного. А слова были простыми:
«Я видел себя со стороны. Я стоял в углу, спиной к стене. Я обернулся. Лица не было. Только глаз. Один. И он смотрел на меня».
Он показал лист Ольге. Она прочла, потом перечитала и спросила:
— Это точно ты?
Он не ответил, потому что не знал.
В этот день исчез второй человек — техник по имени Марков. Он должен был проверить внешние заклёпки корпуса на складе. Его видели за 5 минут до выхода. А потом — пустота. Шкаф с его вещами открыт, куртка на вешалке. А вот сама вешалка согнута в кольцо плавно, как будто её не согнули, а свернули во сне.
Оставшиеся собрались в штабе. Ольга предложила отозвать экспедицию. Гронский был с ней согласен. Вершинин — нет.
— У нас 2 дня. За это время мы должны установить, что это за объект и почему он был передан нам.
— Нам не нужен ещё один труп, — сказал Гущин.
— У нас уже два. И оба без объяснений.
Полковник поднялся.
— Мы уже не выживем, — сказал он.
— Но если не закончим, всё повторится.
Ольга поняла, что он прав, потому что в тени у двери она увидела себя, стоящую, молча и смотрящую на неё.
Ночь пришла без предупреждения. Тьма навалилась мгновенно, будто кто-то выключил небо. И в следующее мгновение ангар оказался погружён в бездну. Прожекторы, питавшиеся от автономного генератора, вспыхнули сразу и дали не свет, а отражение. Казалось, что всё, на что они падали, начинало светиться изнутри, но источника при этом не имело. Металл ракеты будто впитал свет и не хотел его отдавать.
Гронский стоял у корпуса и не решался коснуться его рукой. За последние сутки ракета изменилась — неконструктивно, но ощущение было таким, словно она перестала быть объектом. Она стала фигурой, чужой, непонятной и, возможно, мыслящей.
Ольга подошла ближе и заметила, что одна из створок, закрывавших технологический отсек, сдвинулась — не распахнулась, именно сдвинулась, словно её отодвинули изнутри. Без звука. Без усилия.
Вершинин собрал троих: Ольгу, Гронского и Гущина. Больше звать было некого. Они спустились в нижний ярус ангара, туда, где размещались элементы старой электроники и где когда-то велись замеры сигнатур пусков. Но вместо знакомого коридора они оказались в длинном сыром туннеле, которого не было на плане. Стены гладкие, серые, без швов. Пол влажный. Пахнет болотом.
Гущин коснулся стены и отдёрнул руку. Она была тёплой — не от электричества, а от жизни.
— Мы не строили этого, — сказал он.
— Это не наш ангар. Или не совсем наш.
— Отсек мог деформироваться, — попыталась рационализировать Ольга. Давление. Осадок.
— Нет, — перебил Гронский.
— Это не физика. Это зеркало. Но не стеклянное. Оно отражает не форму, а структуру. И оно не наше.
На дальней стене они обнаружили проём — углубление, напоминающее портал, обрамлённый чёрным контуром, будто из сажи. За ним была комната — пустая. Только в центре стол. На столе книга — обычная тетрадь в твёрдой обложке. Но обложка пульсировала, как кожа. На ней не было названия.
Вершинин взял её и открыл. Внутри страницы, исписанные от руки. Первые — технические расчёты: диаграммы, схемы обтекания, давления в соплах. Всё как в учебнике по баллистике.
Дальше записи странные, без логики:
«Мы наблюдаем. Я жду. Он смотрит через меня. Невозможно дышать. Пустота больше чем тело».
Гущин перевернул страницу и застыл. Там был его почерк. Дата сегодняшняя. Но он не писал этого.
«Не входите. Там не он. Там я. Но не я. Я в нём. Я смотрю через него, но не вижу. Только свет. Слепит. Сжигает».
— Это безумие, — выдохнул он.
— Или это инструкция, — ответила Ольга. Только не нам.
В этот момент в воздухе раздался щелчок — чёткий, металлический, как пусковой клапан. И они почувствовали, что пол под ногами слегка вибрирует — неудержимо, как сердце перед остановкой. За стеной шорох. Затем звук шагов. Но не один. Много. Лёгкие. Неровные. Будто кто-то учился ходить.
Гронский выхватил фонарь и направил в туннель. Луч упёрся в зеркало — не стеклянное. Настоящее. Но не физическое. Оно отражало их, но не так. Там были те же силуэты, но в другом порядке. В отражении Вершинин стоял сзади. Гронский слева. А Ольга не отражалась вовсе.
— Что это значит? — прошептала она.
— Что в этой проекции тебя больше нет, — сказал Вершинин.
Они начали отступать, но стены стали меняться — не двигаться, меняться. Появились рукописи, будто проступающие из штукатурки. Символы, похожие на церковные, но искажённые, как будто кто-то пытался записать молитву, не зная языка. Поверх символов — тени.
Ольга замерла. Одна из теней протянула к ней руку. Они бросились вверх к основному ярусу, но лестница ввела не туда. Вместо платформы они оказались в узком проходе между двумя корпусами, словно пространство внутри ангара стало лабиринтом. И каждый шаг вёл не вперёд, а вглубь.
Они остановились лишь тогда, когда перед ними снова возникла ракета. Но уже другая. Или та же, только в другом состоянии. Она дышала. Это был единственный верный глагол. В её корпусе были складки, как у животного. Внутри мерцал свет, похожий на пламя. И от неё исходил звук — не механический, не техногенный, а голосовой. Тишайший шёпот. Как пульсация света сквозь веки. Он не звал. Он ждал.
— Мы нашли его гортань, — сказал Гронский.
— А теперь слышим речь.
Вершинин поднял взгляд. Где-то вверху появилась щель — тонкая, как трещина. Но в ней мерцал день — не этот. Другой. Светлый. Детский. Он увидел себя, стоящего на площади в форме курсанта. На руках мать. Смеётся. Снег падает. И голос:
— Ты запомнишь меня даже когда забудешь себя.
Он упал на колени. И ракета начала открываться.
Утро на Байконуре начиналось так же, как и сотни предыдущих. Но этот рассвет не приносил облегчения. Серое небо над бетонной чашей комплекса оставалось неподвижным, словно облака застыли, отказываясь плыть вперёд. Будто знали: времени больше нет. Свет проникал в ангар неестественно мёртвым, разложенным на тусклые срезы. И всё вокруг казалось брошенным в забытом мире: обломки стремянок, катушки кабелей, пыльные окна, на которые никто не смотрел уже долгие сутки.
Гущин, валившийся на ящик с надписью «Особа», не сразу осознал, что больше не чувствует хода времени. Сначала показалось, что это просто усталость — ведь они почти не спали, не ели как следует, не выходили наружу. Но затем он понял:
— Часы больше не идут. Во всех помещениях. В его кармане, на панели управления. Ни одна стрелка не сдвигалась. Ни одно табло не мигало. Будто сама материя времени была выключена, сброшена, обнулена. И теперь всё происходящее не принадлежало дню или ночи, а лишь какому-то вневременному отсеку.
— Сколько мы уже тут? — спросил он у Вершинина. Голос его прозвучал хрипло, неуверенно, как будто кто-то использовал его голосовые связки в первый раз.
— Не знаю, — ответил тот, не поднимая глаз. Я вчера пытался считать. Или не вчера. 11 раз услышал каплю с потолка. Но потом их стало 40. Или три.
Гронский стоял у корпуса ракеты. Он не двигался, не моргал. Объект изменился. Он больше не был ракетой, по крайней мере в привычном смысле. Оболочка слегка расползлась, как треснувший панцирь. Внутри что-то мягкое, пульсирующее, с поверхностью, напоминающей шкуру, подсвеченную изнутри бледно-сероватым светом. И от него исходило нечто — ни звук, ни тепло, ни запах. Но присутствие живое и внимательное. Оно смотрело. Оно слушало. Оно выбирало.
— Он нас запоминает, — вдруг сказал Вершинин. И голос его дрогнул.
— У него нет глаз. Но он всё равно смотрит.
— Как? — спросил Гущин.
— На что он смотрит, если у него нет формы?
— Он везде, — сказал Гронский. Он разлит. Он ангар. Он — воздух. Он — мы.
Ольга сидела на полу, завернувшись в армейский плащ. Её волосы спутались, губы были сухие. На коленях лежала раскрытая папка, но текста в ней не было. Бумаги побелели, словно пигмент выцвел, и теперь слова заменили только следы от букв, как будто кто-то вытравил их кислотой, оставив пустоту.
— Я знала этого человека, — сказала она и показала на выцветшее фото.
— Я видела его во сне. Он говорил по-немецки, но это был мой голос. Я — это он. А он — мёртвый.
На противоположной стене появилась трещина. Она не звучала, не двигалась, но её не было час назад. И теперь она росла, словно организм. В ней сверкало что-то, как будто под бетонной стеной скрыта вторая поверхность — зеркальная, уходящая в инюю геометрию.
Гущин подошёл ближе, коснулся её рукой. И мир качнулся. Он оказался в темноте — не полной, а наполненной тенями. Он видел ангар, но с другой стороны, словно глядел на него сквозь внутренний глаз, как животное, как что-то, что не должно было иметь зрение, но имело. Он увидел каждого из них, окружённых лёгким свечением — аурами, которые начинали мерцать сильнее, как только ракета пульсировала.
Ольга — яркая, с резкими гранями. Вершинин — тусклый, рассеивающийся. У Гронского она была двойной, будто его тень не совпадала с ним самим. И тогда кокон внутри ракеты задрожал. Он не взорвался. Он раскрылся. Из него вытекло нечто, напоминающее дым, но не газ. Это была память. Запах. Воспоминания. Плотная субстанция, скользнувшая по полу. Она коснулась Гущина, и он упал. Кричал.
У всех, кто остался. Вершинин бросился к нему, но его нога застряла в воздухе. Пространство не слушалось. Пол в этом месте исчез. Он стал проекцией. Всё стало проекцией. Гущин больше не дышал. Он лежал на спине. Его глаза были открыты, но в них не было зрачков. Лишь сплошная белизна. Из его груди вырастала тонкая дымка, тянущаяся к потолку.
— Он забрал его, — произнёс Гронский.
— Или переписал.
— Что значит «переписал»? — Ольга почти закричала.
— Как файл. Он загрузил его, но оставил копию. Ту, что пустая.
Ангар дрогнул. Всё начало пульсировать. Ракета снова сомкнулась. Панцирь закрылся. Внутри что-то зашевелилось.
— Он насытился, — прошептал Вершинин.
— Но это только первая стадия.
И тогда все поняли: ракета не должна была взлететь. Она не для полёта. Она контейнер для чего-то древнего, забытого и пробудившегося. И теперь у них оставался только один шанс — разорвать цикл. Или стать следующими.
Тишина, спустившаяся на комплекс, не напоминала ни ночь, ни утро. Она была другого рода — слепая, глухая, как туман, заполнивший не воздух, а саму ткань пространства. Ангар больше не казался сооружением из бетона и металла. Он дышал. Его стены жили. Они подрагивали, словно мускулы. И сквозь трещины в перекрытиях сочилась — не вода, не пыль, а воспоминания.
Вершинин стоял, вжавшись спиной в стену, ладонью нащупывая край грубой кладки, будто ища точку отсчёта, как моряк ищет север. Ольга присела у тела Гущина. Оно уже не выглядело человеческим. Тело оставалось, но ощущение его было стерильно пустым. Глаза без зрачков, без отражения. Никакой боли, страха или мира в них не осталось. Только отсоединённость.
— Мы должны уходить, — сказала она наконец. Её голос звучал глухо, как будто из глубины колодца.
— Сейчас же!
Гронский шагнул к ней. Его лицо оставалось бесстрастным, но в руках, сжатых, напряжённых, проскальзывало нечто новое — не страх, нерешимость. Что-то между. Состояние, когда разум ещё сопротивляется, но тело уже готово.
— Он не отпустит нас, — произнёс он.
— Это уже не место. Это цикл.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Вершинин, отрываясь от стены.
— Всё повторяется. Посмотри. Посмотри внимательно.
Он указал вглубь ангара. Там, где раньше была ракета, теперь не было ничего. Только отражения, как будто за тонкой стенкой воды копировались все их движения. Только в обратную сторону. Ольга подняла руку, и за плёнкой её двойник уже опускал свою. Вершинин сделал шаг, и на том конце его отражение уходило назад.
— Это не зеркало, — прошептала Ольга.
— Это петля.
В этот момент потолок дрогнул — медленно, плавно, словно кто-то огромный приподнял массивную плиту и чуть опустил обратно. Свет в лампах изменился, стал тёплым, масляным. И в нём начали проступать силуэты — сотни лиц: мужские, женские. Одни молодые, другие изъеденные временем. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то молчал. Их образы были вкраплены в сам свет — ни проекции, фрагменты.
Ольга закричала — первый раз за всё время. Резкий, истеричный, животный крик. Вершинин метнулся к ней, но её уже не было — не телесно, не зримо. Только контур и голос, как эхо:
— Я вижу запуск. Я вижу небо. Но не землю.
— Что это? — закричал Вершинин.
— Куда она делась?
Гронский не ответил. Он смотрел на пульт — старый военный пульт с тумблерами, индикаторами, облезшими надписями. Но теперь на нём зажглась надпись, которую никто не касался — красная, мерцающая:
— Обратный ход.
Он медленно протянул руку, не веря, что это не галлюцинация. Палец завис над кнопкой. И в этот момент из глубины ангара раздался звук — тихий, почти ласковый, как детский смех, преломлённый через железо.
— Это он, — сказал Гронский.
— Он включил запись. Он вспоминает всё, что мы сказали. Всё, что чувствовали. Он строит нас изнутри.
Он опустил руку.
— Если мы не сбросим цепь сейчас, всё пойдёт по новой. Кто-то снова придёт, откроет, включит. И он снова будет ждать.
Вершинин бросил взгляд на вход. Двери были открыты, но за ними ни улицы, ни бетонного коридора. Только белизна — пустая, как ткань перед первым швом.
— Я не уйду, — тихо сказал он.
— Это моя вина. Я не должен был открывать. Я видел знаки. Я знал, что инструкции фальшивы. Но я хотел закончить запуск.
— Мы все хотели, — ответил Гронский.
— Но теперь запуск — это не полёт. Это возрождение этого.
Он достал из внутреннего кармана флешку — маленький прямоугольник, обмотанный изолентой. Запасной накопитель.
— Там копия всего: журналов, записей, чертежей. Всё, что они нашли. Забери! — протянул он Вершинину.
— Вдруг ты выберешься.
— А ты?
— Я уже видел слишком много. У меня нет копии. Только оригинал.
Он нажал кнопку. Свет исчез. Реальность дёрнулась, как платок, выдернутый из-под чашки. И всё замерло.
Прошло пять суток с момента, когда дежурный караул на южной границе технической зоны номер С доложил в штаб об исчезновении группы с допуском «Алмаз-4». Погода была без изменений. Сигналов бедствия не поступало. Аппаратура наблюдения не фиксировала движения на объекте. Всё выглядело так, будто запуск, назначенный на ночь с тринадцатого на четырнадцатое, так и не состоялся.
В журнале оперативного дежурного стояла жирная запись:
«Объект ЗК. Спутник номер один не выведен. Причина: отсутствие персонала».
Далее штамп: «Уведомить ГРУ».
Ни одной фамилии. Ни одной попытки понять, что произошло. Оперативная группа прибыла утром шестнадцатого числа. Они ожидали увидеть поломку, пожар или, в худшем случае, тела. Но то, что они нашли, больше напоминало заброшенный павильон. Никаких признаков катастрофы. Внутри тишина. В ангаре пустота. Ни ракеты, ни следов запуска, ни прожекторов. Лишь пыль на полу, которая не двигалась, будто была приклеена временем.
На посту связи часы, остановившиеся ровно в 2:43.
— Всё одинаково.
Начальник группы, полковник Румянцев, обошёл весь периметр, приказал вскрыть двери, опечатать всё, снять отпечатки. Никто не нашёл даже мелочей: ни термоса, ни инструмента, ни бумажки. Будто здесь не было ни одного человека. Лишь пустой стол, на котором лежала папка с надписью:
«Экспедиция не состоялась».
Ни одного листа внутри. Только одна строчка, вписанная рукой:
«Петля закрылась. Не входить».
Позже в докладе для вышестоящего ведомства указали:
«Вероятно, технический сбой или акт диверсии. Следов проникновения извне не обнаружено. Отчёт приложен. Дело закрыто».
Но несколько дней спустя в архиве ФСБ «В Алма-Ате» старший лейтенант, отвечавший за передачу на утилизацию ненужных дел, случайно открыл папку под номером А-12-бис. В ней находился чёрно-белый снимок, распечатанный на фотобумаге с заводской маркировкой. На нём был изображён ангар — тот самый. Внутри объект, напоминающий ракету, но не идентифицируемый. Объект источал свечение. Перед ним фигуры — семь человек. Один из них стоял ближе всех. Он держал в руке что-то прямоугольное, похожее на накопитель.
На обороте фото надпись карандашом:
«Последний запуск. Запомни нас».
Документ тут же изъяли и отправили в Москву в архив с пометкой:
«Не подлежит разглашению. Закрыть под гриф "Петля". Контроль на уровне Второго управления».
Так закончился проект «Орёл-5». Так никто и не узнал: взлетела ли ракета. И существовала ли она вообще.
