Имя И. И. Панаева известно по преимуществу специалистам-историкам литературы и журналистики. Не принадлежа к числу крупных русских писателей, он является тем не менее интересной и своеобразной фигурой. И как журналист, и как писатель Панаев был неразрывно связан с передовыми течениями общественной мысли 1840 — 1860-х годов.
Иван Иванович Панаев родился 15 марта 1812 года в родовитой и культурной дворянской семье. В семье Панаевых господствовали традиционные консервативные представления. Мысль о несправедливости социальных отношений и сословных привилегий дворянства, о бесчеловечности крепостного права, как свидетельствует сам Панаев, лет до восемнадцати никогда не приходила ему в голову. Его дядя, В. А. Панаев, был не только крупным государственным чиновником (к концу жизни — тайный советник), но и довольно известным поэтом, автором идиллий. Отец Панаева также был не чужд литературных интересов: он сотрудничал в журналах, в частности, печатался в «Благонамеренном» А. Е. Измайлова. И, заканчивая тему «литературных генов», надо сказать, что по отцу Панаев был внучатым племянником Г. Р. Державина. Отец Панаева умер рано, когда будущий писатель был ещё ребёнком. Воспитывала его мать. Свидетельства мемуаристов о ней противоречивы. Один из них пишет: «Это была добрая, весёлая и радушная женщина с молодою душою и жизнерадостным самочувствием». По другим свидетельствам, это «жизнерадостное самочувствие» матери Панаева объяснялось её поразительной способностью не задумываясь тратить свои и чужие деньги.
Судя по некоторым произведениям Панаева, в которых отразились впечатления его детских лет, ещё несколько близких ему людей оказали заметное влияние на него в эти годы: бабушка, властная, порой жестокая барыня, его дед, человек совсем иного склада, спокойный, лишённый сословной спеси, и его старая няня. Влияла, конечно, и сама атмосфера барского дома. «В двенадцать лет, — вспоминал Панаев, — несмотря на совершенное ребячество, я уже был глубоко проникнут чувством касты, сознанием своего дворянского достоинства».
После пятилетнего обучения в Благородном пансионе при Санкт-Петербургском университете Панаев поступил на службу. Сперва он служит в департаменте государственного казначейства (1831-1832), а затем, с 1834 года, — в департаменте Народного просвещения.
Профессиональным писателем Панаев в это время не собирался становиться, хотя литературные интересы пробудились в нём рано. «У меня с раннего возраста развилась страсть к литературе. Я живо помню, когда именно и при каких обстоятельствах я читал такой-то новый роман Вальтер-Скотта или такую-то новую главу «Онегина» — писал он впоследствии. Ещё в пансионе Панаев пробует себя как поэт и редактирует рукописный ученический журнал. Ранние литературные вкусы и симпатии Панаева сложились под воздействием романтизма. О своём увлечении «Московским телеграфом» Н. А. Полевого, В. Гюго, затем А. Марлинским и Н. Кукольником, сам он рассказывает в своих воспоминаниях. С романтизмом связаны и первые опыты Панаева в поэзии и прозе. Начало его литературной деятельности относится к 1834 году. В разных журналах и альманахах появляются его оригинальные и переводные (из В. Гюго) стихотворения, а также рассказы и повести. По своим стилистическим особенностям (приподнятая интонация, возвышенный слог, специфическое описание внешности героев и их душевных переживаний) эти рассказы и повести воспринимаются в потоке массовой романтической прозы 1830-х годов. Большая их часть примыкает к так называемой светской повести.
Панаев написал несколько произведений, связанных с традицией светской повести: «Она будет счастлива» (1936), «Сегодня и завтра» (1837), «Сумерки у камина» (1838), «Как добры люди» (1838). В повести «Она будет счастлива» автор попытался передать своё понимание характера «русской женщины». Правда, пока ещё характер понимается прозаиком как сумма вычлененных и зафиксированных черт: «наивность», верность долгу, религиозность, неумение и нежелание соответствовать светским нормам поведения. Но «замах» всё-таки был виден. Белинский в свою очередь отметил в авторе «неподдельный талант, живое чувство, умение владеть языком». Это был успех. «После этой повести, — вспоминал Панаев, — издатели журналов и альманахов обратили на меня внимание». В эти годы Панаев довольно много печатается и в столичных, и в провинциальных изданиях, его имя становится известно широкому читателю. Заметим, что статьи Белинского сыграли очень большую роль в постепенной выработке писательского кредо Панаева. Панаев открыл для себя Белинского в 1834 году и через несколько лет он писал критику: «Я прочитал Ваши «Литературные мечтания»... во многом тогда не согласился с Вами, но уже полюбил Вас искренно и после того не пропускал ни одной Вашей строчки».
В 1838 году Белинский через приехавшего в Петербург поэта А. Кольцова пригласил Панаева сотрудничать в журнале «Московский наблюдатель», где он был фактическим редактором. А в следующем году состоялось их личное знакомство. Осенью 1839 года Белинский писал Н. В. Станкевичу о Панаеве: «Это один из тех людей, с которыми, узнавши раз, не захочешь никогда расстаться». Белинский не идеализировал Панаева, многое в его характере, «не чуждом суетности и тщеславия», по выражению Н. Г. Чернышевского, было ему антипатично, о чём он будет писать и друзьям и впрямую говорить самому Панаеву. Но было у Панаева немало достоинств и, кроме всего прочего, качество, которое очень ценил в нём Белинский: «...решимость слышать иногда очень горькие для самолюбия истины и сознаваться в их справедливости». Дружба с Белинским имела громадное значение в творческой и человеческой судьбе Панаева.
Романтический индивидуализм, свойственный Панаеву в 1830-е годы, с наибольшей остротой выразился в его рассказе «Как добры люди». «Общество, — писал автор, — в вечной борьбе с поэтом; видно, иначе и быть не может: стараться примирить их — значит не понимать ни того, ни другого. Общество никогда не возвысится до поэта, поэт никогда не унизится до общества». Вопрос о неизбежном конфликте между поэтом (или «даже просто человеком, наделённым поэтическою душой») и обществом ставится и решается Панаевым в форме абстрактного противопоставления, однако само общество наделено всё же некоторыми социально-историческими чертами. В большинстве рассказов это русское аристократическое общество того времени. Среду, которую Панаев описывал в своих первых повестях, он хорошо знал. Отход от романтических штампов и освобождение от «чувства касты» приводили к большей аналитичности и психологической достоверности в описании этого мира.
О том, как он освобождался от этого «чувства касты», Панаев рассказал в своих «Литературных воспоминаниях». Насколько были сильны кастовые предрассудки, которые должен быть преодолевать Панаев, говорит, в частности, такой факт. Его дядя В. А. Панаев, крупный государственный чиновник, но, как уже говорилось, сам занимавшийся литературой, узнав, что племянник стал издателем «Современника», заявил, что он «позорит старинную потомственную дворянскую фамилию, которую имел счастье носить, связавшись с разночинцами и торгашами».
На рубеже 1830-х и 1840-х годов в творчестве Панаева, как и ряда других, более крупных писателей — Тургенева, Некрасова, Герцена, Гончарова, — произошёл поворот к реализму. С 1939 года Панаев, за немногими исключениями, помещал свои рассказы, очерки и повести в «Отечественных записках» и скоро стал одним из тех прозаиков, которые определяли литературное лицо журнала. По свидетельству многих современников (в том числе М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. Г. Чернышевского, А. И. Герцена), произведения Панаева пользовались большой популярностью.
«Петербургский фельетонист» впервые был напечатан в «Отечественных записках» (1841, т. XV) с подзаголовком «зоологический очерк». Описывая деятельность продажного писаки, Панаев стремится прежде всего показать в нём типовое начало, описать его не как исключительное явление, а как «продукт» среды. Этот принцип художественного освоения действительности оказался очень близок Панаеву. Он, в сущности, станет основным в его творчестве. В начале очерка «Благонамеренный господин» (1858) Панаев сделает такое замечание: «Я не дам никакого имени моему воображаемому лицу. Пусть каждый из читателей даёт ему имя того из своих знакомых, который по характеру, образу воззрения, привычкам и разговорам будет подходить к нему».
Многие типы, открытые и впервые описанные Панаевым, вошли в литературное и читательское сознание. Таковы «моншеры», «хлыщи», «львы» — ярко обрисованные типы законодателей мод, ярых приверженцев определённых систем ценностей, стилей поведения, утвердившихся в «полусвете» или «свете». О «моншерах» (о них Панаев впервые заговорил в своём «Онагре», 1841), используя его опыт, неоднократно писали и другие авторы. Концепция, согласно которой обрисовку того или иного человеческого типа можно строить по образцу научного описания животного или насекомого, близка и Панаеву, хотя она у него, как правило, иронически корректируется. Так, главного героя двух повестей («Онагр» и «Актеон», 1842) Панаев уподобляет сперва ослу (онагр — дикий осёл), а затем жуку (актеон — разновидность навозного жука).
Панаевский метод описания типов не подразумевал индифферентного отношения к герою. Панаев часто бывает резок, едок, ироничен. В николаевской России к такому творчеству относились настороженно или прямо враждебно. В одном из писем 1840 года Белинский с возмущением сообщал Боткину о реакции на повесть Панаева «Прекрасный человек» (1840): «...фраза в повести Панаева — «измайловский офицер, пропахнувший Жуковым»*, даже такая невинная фраза кажется либеральною (от неё взволновался весь Питер, Измайловский полк жаловался формально великому князю за оскорбление, и распространился слух, что Панаев посажен в крепость)...»
*Жуков— владелец табачной фабрики, изготовлявшей второсортный табак, который курили в основном небогатые люди
«Актеон» был воспринят современниками как несомненная удача Панаева. Герцен писал Краевскому: «Актеон» просто chef d'oeuvre... я с душевным восхищением читал эту мастерскую повесть». Огарёв в письме жене признавался, что у него повесть Панаева «вырывает слёзы». Белинский, прочитав это произведение Панаева, написал: «...Каждая новая повесть г. Панаева бывает лучше предшествующей, в чём читатели наши особенно могут убедиться по «Актеону». Это добрый знак: развитие и движение вперёд есть несомненное доказательство истинного дарования».
В середине 1840-х годов ближайшие сотрудники «Отечественных записок» стали всё более тяготиться зависимостью от редактора-издателя А. А. Краевского, для которого журнал был преимущественно коммерческим предприятием. Они начали мечтать о периодическом издании, в котором сами были бы хозяевами — и в идейном, и в материальном отношении. Они остановились на «Современнике» П. А. Плетнёва, и вскоре журнал перешёл в руки Некрасова и Панаева (официальным издателем, а затем и редактором был Панаев, но идейным руководителем издания сразу же стал Некрасов). С начала 1847 года «Современник», который до этого превратился в скучный и бледный журнал, стоявший в стороне от жизни, совершенно преобразился. На его страницах появились имена лучших представителей русской литературы. Направление журнала определялось статьями В. Г. Белинского. В нём печатались Герцен, Некрасов, Тургенев, Гончаров, Григорович, Панаев и другие. Это должен быть журнал, чутко реагирующий на жизненные перемены, способный заинтересовать читателя злободневными общественными проблемами, готовый поддержать новое, талантливое в литературе. Словом, журнал, вполне оправдывающий своё название. В создании такого «Современника» Панаев оказался надёжным соратником Некрасова. И дело было не только в его человеческих качествах (общителен, знаком с большинством московских и петербургских писателей, не боится черновой редакторской работы, умеет и любит работать с начинающими авторами), но и самой природе его таланта. Какую бы часть панаевского творческого наследия мы ни взяли — рассказы, очерки, пародии, фельетоны, — мы обязательно обнаружим непосредственную связь этих произведений с современностью. Панаев не только умел передавать пестроту и многоголосицу современной ему жизни, но и обладал даром обнаруживать в ней «болевые точки», находить темы, которых до него ещё никто не касался.
В эти годы литературная деятельность Панаева протекает главным образом в двух направлениях: Панаев выступает в качестве пародиста и в качестве критика-обозревателя русской журналистики. Ещё в 1843 году в «Отечественных записках» были напечатаны первые пародии Панаева. Здесь же возник образ их мнимого автора — «Нового поэта», который приобрёл более конкретные очертания уже в «Современнике». От имени Нового поэта Панаев с первого же номера «Современника» за 1847 год в течение многих лет печатал свои пародии, а затем обозрения русской журналистики и петербургской жизни.
Одна из постоянных и «горячих» тем творчества Панаева — литературная жизнь. Он хорошо знал писательские нравы своего времени и очень ярко описал их в целой серии произведений: «Петербургский фельетонист» (1841), «Литературная тля» (1843), «Литературный заяц» (1844), «Петербургский литературный промышленник» (1857). В главе «Вместо предисловия», которой в журнале открывалась повесть (журнальный вариант названия «Тля»), Панаев писал: «В этот жалкий, микроскопический уголок, где копошится литературная тля заднего двора русской литературы, я введу своего читателя». Произведение Панаева имело явно памфлетный характер. П. А. Плетнёв в письме к Я. К. Гроту заметил, имея в виду эту повесть Панаева: «Редко кого я не угадал в этой толпе писак, выведенных им под вымышленными именами». Но, разумеется, задача автора не сводилась к тому, чтобы высмеять то или иное частное лицо. Панаев показал, что расплодившаяся «тля» — тревожное явление в литературной жизни.
В «Литературной тле» Панаев сказал об «умножающейся в России пагубной страсти сочинять» и дал образцы лёгкого и бессодержательного стихоплётства. Вторичность речей и мыслей — отличительная черта многих героев панаевской прозы. Некоторые из них (например, герой очерка «Великосветский хлыщ») пишут стихи и претендуют на репутацию творческой личности. Их рифмованные опусы, очень тонко инструментованные Панаевы, не выглядят как явные пародии: иронический заряд, заложенный в них, не режет слух, но действует безотказно. Эти стихи оказываются очень действенным средством разоблачения героев, ярким показателем их эпигонства и бездарности.
Псевдостихи, представленные в «Литературной тле», были предвестием появления Нового поэта.
Это явление — страсть к сочинительству, жажда любыми средствами утвердиться в литературе — отмечалось не раз современниками Панаева как тревожный симптом. В 1850 году в статье «Русские второстепенные поэты» Некрасов заметил: «...написать теперь гладенькое стихотворение сумеет всякий, владеющий в некоторой степени механизмом языка; и потому гладкость и правильность стиха не составляет уже в наше время ни малейшего достоинства». Об этом же было сказано к предисловии к «Собранию стихотворений Нового поэта» (1855): «Можно, не имея ни малейшего поэтического таланта, писать гладкие, звучные и громкие стихи... такие стихи есть труд чисто механический». Скомпрометировать, обнаружить бессодержательность, вторичность таких литературных поделок — такова была задача Нового поэта. Почти двадцать лет прожил в русской литературе Новый поэт. Это имя получило колоссальную популярность. С ним спорили, на него писали эпиграммы, пародии, его цитировали, ему писали письма, подсказывали «цели» для его сатирических «выстрелов». Всё, что публиковалось Панаевым за подписью Новый поэт, было в прямую связано с современностью. Новый поэт писал прежде всего и главным образом о «злобе дня». Репутация Нового поэта как автора, умеющего оперативно откликаться на самые актуальные проблемы современной жизни, обусловила и то, что к этой маске обращались и другие сотрудники «Современника», в частности, Некрасов.
Основной принцип пародий Нового поэта — безликость, похожесть на всех, это маска подражателя и дилетанта, он похож на всех и потому — никакой. «В моих поэтических произведениях, — писал Новый поэт, — вы, конечно, не найдёте ничего нового, резко самобытного, но зато в них вы услышите родные, знаковые вам звуки, и эти задумчивые аккорды души, и эту беззвучную музыкальность чувств... и всё, чем вы так восхищаетесь отдельно в новейших поэтических талантах». Панаевские пародии строились не на резком утрировании особенностей того или иного произведения, а на подчёркивании их банальности. Отсутствие резкого пародийного начала приводило к тому, что некоторые стихотворения Нового поэта принимались за оригинальные произведения. Так, пародия «Густолиственных клёнов аллея» (1853) была положена И. И. Дмитриевым на музыку и стала «серьёзным» романсом.
Пародия представляет собой своеобразную форму критики, и в первую очередь важно поэтому установить, какие литературные явления подвергаются в ней осмеянию. Объектами первых пародий Панаева были вульгарно-романтическая поэзия Бенедиктова, «хмельные» славянофильские стихи Языкова, пьесы Полевого и Кукольника, т. е. произведения тех же писателей, о которых не раз писал Белинский. Среди имён своих любимцев Новый поэт назвал и Е. П. Ростопчину. И действительно, в своих пародиях он подчёркивал идейную ограниченность её творчества, салонный, светский характер её поэзии.
После первых же выступлений в «Современнике» имя Нового поэта становится всё более и более популярным. Редакция «Современника», очевидно, придавала Новому поэту существенное значение, и он всё время вторгался и в другие отделы журнала. Пародии Нового поэта включались в рецензии других авторов, иногда образ его, как некий стержень, проходил через всю рецензию.
Пародии Нового поэта являются непосредственными предшественниками более тонких и талантливых пародий Козьмы Пруткова и в большинстве своём направлены против тех же литературных явлений, тех же поэтов. Объединяющий их образ Нового поэта, хотя и не сложился в столь целостное и яркое создание, как Козьма Прутков, но является бесспорным предшественником.
С конца 1855 года вместо обозрений русской журналистики Панаев в течение шести лет вёл ежемесячное фельетонное обозрение «Петербургская жизнь. Заметки Нового поэта». В эти годы он напечатал, кроме того, два очерка, из прежде начатого «Опыта о хлыщах», повесть «Внук русского миллионера», а также «Воспоминание о Белинском» и «Литературные воспоминания», которые не успел закончить. В 1860 году Панаев выпустил четырехтомное издание своих беллетристических произведений («Сочинения») и «Очерки из петербургской жизни Нового поэта» в двух томах.
Особо стоит отметить цикл очерков «Опыт о хлыщах» (1854-1857). Достоинства очерков отметили многие современники Панаева. В. П. Боткин, в частности, прочитав очерк «Провинциальный хлыщ», писал его автору: «Это, действительно, настоящие очерки нравов. Рассказ жив, занимателен и даже романтичен к концу, что придаёт ему поэтический колорит. Словом — хорошая и почтенная вещь. Знаешь ли, ты единственный мастер на это во всей литературе русской».
Панаев пробовал себя в различных жанрах. Писал он и романы: «Маменькин сынок» (1845) и «Львы в провинции» (1852). Но критика встретила их довольно холодно, и третьей попытки он не сделал.
Главное место в фельетонах Панаева занимают разнообразные бытовые зарисовки, бытовые типы, изображения уличной, публичной и домашней жизни разных слоёв петербургского населения. Но по преимуществу именно типы, которые являются основой многих фельетонов, и это сближает их с беллетристикой Панаева. В этой своей центральной части фельетоны Панаева — не столько фельетоны, сколько очерки. Панаев нередко писал также о новых театральных постановках, концертах, художественных выставках, заседаниях научных обществ и прочее. Как и в беллетристических произведениях Панаева, в его фельетонах о столичной жизни изображена преимущественно жизнь господствующих классов. Крупные бюрократы, помещики, фланёры Невского проспекта, тайные и явные ростовщики, люди, живущие на какие-то подозрительные доходы, светские женщины — вот герои фельетонов Панаева. Выше всего для них — внешние, условные приличия. Панаев не раз писал о лжи и лицемерии современного общества. Касаясь формулы «это не принято», входящей в нравственный кодекс «порядочных людей», он отмечает её чрезвычайную гибкость: «Какое нам дело, откуда вы берёте деньги, живите только так, как живут все, как принято, если вы хотите прослыть порядочными людьми».
Панаев рассказывает в своих фельетонах многочисленные истории карьер и обогащений, характеризующие нравы современного общества. В основе значительной их части, несомненно, лежат подлинные факты. Героем одного из фельетонов 1858 года является некий Максим Иванович Фаворский, достигший генеральского чина и скопивший значительный капитал. Это ханжа, невежда и подхалим, однако по понятиям своей среды Максим Иванович с честью совершил своё земное попроще. И Панаев подчёркивает, как и в ряде других случаев, что Фаворский не исключение, не отступление от нормы, а порождение общественных условий того времени.
В годы перед крестьянской реформой в фельетонах Панаева появилась тема «певцов крепостного быта». Так, например, в одном из фельетонов 1858 года Панаев описал свою встречу со школьным товарищем, который обрушился на него за статьи по крестьянскому вопросу, печатавшиеся в «Современнике» (т. е. в первую очередь статьи Чернышевского), и с негодованием говорил о посягательстве на чужую собственность. И после реформы 1861 года Панаев также не раз высмеивал крепостников, считавших, что «эта мера рановременна», что она способствовала разрушению «патриархальных, отеческих связей, кои существовали между помещиками и крестьянами». Упоминая об этих помещичьих жалобах, он как бы вскользь сообщает читателю о том, что делается в деревне, — о крестьянских волнениях, отказе выполнять барщину и прочее.
Герои фельетонов и очерков, построенных в сатирическом ключе, тем более смешны, чем менее они об этом догадываются. Комическое искусство Панаева строится на очень ясной основе: автор борется за обновление нравственного и социального сознания и отдельного человека, и общества в целом.
Значительное место в литературном наследии Панаева занимают его воспоминания. Свои оценки современных ему деятелей литературы Панаев зафиксировал в ряде свих произведений ещё в начале 1840-х годов. В 1850-е годы в «Заметках Нового поэта» он неоднократно, по разным поводам, обращался к прошлому, описывая отдельные эпизоды, рисуя портреты некоторых писателей и литераторов. В воспоминаниях Панаева говорится о многих фактах русского литературно-общественного движения 1830 — 1840-х, а отчасти также 1820-х и 1850-х годов; в них упоминается много произведений и журналов этих лет, рассказываются многочисленные эпизоды, характеризующие литературную жизнь; Панаев хорошо знал очень многих литераторов, и перед читателем его воспоминаний проходит целая галерея писателей, журналистов, критиков, учёных разных направлений — как наиболее известных и крупных, так и мелких, давно забытых. Воспоминания Панаева касаются одной из интереснейших эпох русской литературы и общественной мысли и дают обильный материал для её понимания. Не случайно исследователи, занимавшиеся этой эпохой в целом и отдельными её представителями, постоянно обращались и обращаются к ним, используя заключённые в них фактические сведения, характеристики и оценки. Тщательная и даже придирчивая проверка всех фактов, которые сообщает Панаев, даёт основание утверждать, что его воспоминания гораздо точнее многих других, содержат в себе меньше фактических ошибок и являются поэтому надёжным источником.
Ставьте ♡ делитесь мнением и подписывайтесь на канал!
С уважением, автор канала Наталья