Знаете, у каждого человека свой ритм дыхания во сне. Кто-то дышит глубоко и медленно, кто-то часто и поверхностно, кто-то слегка похрапывает. За годы работы учишься различать эти звуки, они становятся привычным фоном. И вот в шестой палате этого фона не было.
Я тихо вошла внутрь. В палате лежали два пациента — пожилой мужчина с ишемической болезнью сердца и мужчина средних лет после небольшого инфаркта. Подошла к первой кровати.
Мужчина спокойно лежал на спине сложив руки на груди. Я подумала он просто спит. Но я сразу поняла — он не дышал.
Сердце ухнуло вниз.
Я быстро нащупала пульс на шее — ничего. Приложила ухо к груди — тишина. Смерть пришла тихо, во сне. Наверное, самый лучший способ уйти для человека с больным сердцем, но для медперсонала такие случаи всегда тяжелы.
Я накрыла мужчину простынёй и вышла в коридор. Нужно было вызвать врача, оформить документы, уведомить родственников. Рутинная, но тяжёлая часть работы.
Андрей Петрович отнёсся к смерти пациента профессионально спокойно. Констатировал смерть, заполнил необходимые бумаги. «Кать, у него был обширный инфаркт три месяца назад, — сказал он. — Удивительно, что продержался так долго. Хотя бы мучиться не пришлось».
Но меня не покидало чувство, что я что-то упустила. Я формально всё делала правильно — обход по графику, измеряла давление, давала лекарства. Смерть наступила от естественных причин, и никакой моей вины в этом не было.
И всё же...
После оформления документов я продолжила обход. В седьмой палате всё было нормально. В восьмой мужчина с аритмией уже спал — видимо, лекарство подействовало. В девятой и десятой тоже проблем не было.
А в одиннадцатой палате мотоциклист вдруг был не просто бледным — он был синим.
Я бросилась к кровати. Пульса не было. Дыхания не было. Судя по температуре тела, смерть наступила довольно давно — может быть, час назад или даже больше.
У молодого здорового парня остановилось сердце.
Руки дрожали, когда я вызывала врача. Андрей Петрович прибежал через пару минут, попытался реанимировать, но было уже поздно. Слишком много времени прошло.
— Кать, когда ты последний раз его проверяла? — спросил он, отстраняясь от кровати.
— В полночь всё было нормально. Спал спокойно, дышал ровно.
— А потом?
— Потом я была на посту, заполняла отчёты. В два часа делала обход, но в эту палату не заходила — всё казалось спокойным.
Андрей Петрович нахмурился: «Странно. У парня не было серьёзных проблем с сердцем. Обычное сотрясение мозга. Правда, иногда бывают скрытые травмы, внутренние кровотечения...»
Вскрытие потом показало, что причиной смерти стал разрыв селезёнки. Внутреннее кровотечение, которое не диагностировали при поступлении. Такое случается — травма может проявиться не сразу, а через несколько часов после аварии.
Формально опять же никто не был виноват. Диагноз поставили правильно, лечение назначили адекватное. Просто несчастный случай, медицинская трагедия.
Но две смерти за одну смену — это слишком много даже для кардиологического отделения.
Остаток ночи прошёл как в тумане. Документы, звонки родственникам, объяснения с заведующим отделением. К утру я чувствовала себя выжатым лимоном.
Когда пришла смена, я передала дела и поехала домой. По дороге думала о том, могла ли я что-то сделать по-другому. Может быть, нужно было чаще проверять пациентов? Может быть, стоило настоять на дополнительном обследовании мотоциклиста?
Дома меня встретил муж. Один взгляд на моё лицо — и он всё понял.
— Тяжёлая смена?
— Двое умерли.
— Твоей вины нет, Кать. Ты же знаешь.
— Знаю. Головой знаю. А сердцем...
Серёжа обнял меня и долго не отпускал. За пятнадцать лет брака он привык к особенностям моей работы. Знал, что иногда мне нужно просто поплакать, выговориться, почувствовать поддержку.
Но та смена изменила что-то во мне.
Раньше я умела отделять работу от личной жизни. Понимала, что смерть — неизбежная часть работы в больнице, особенно в кардиологическом отделении. Люди приходят к нам уже тяжело больными, и не всех можно спасти. Это жестокая, но правда.
А после той ночи я начала сомневаться в себе.
Каждый обход стал превращаться в пытку. Я проверяла пациентов чаще, чем положено по инструкции. Вскакивала по ночам от малейшего шороха. Начала видеть признаки смерти там, где их не было. Коллеги стали замечать мою нервозность.
— Кать, ты что, заболела? — спросила однажды Светка. — Выглядишь неважно.
— Да нет, всё нормально. Просто устала.
— Может, отпуск возьмёшь? Отдохнёшь немного?
Но я понимала, что дело не в усталости. Дело в том, что я потеряла уверенность в себе. А без неё в медицине работать невозможно.
Следующие месяцы были очень тяжёлыми. Я несколько раз ошибалась с лекарствами — к счастью, ошибки были незначительными и не причинили вреда пациентам. Но сам факт того, что я могу ошибиться, пугал меня до дрожи.
Дома стала раздражительной. Срывалась на детей по пустякам, ссорилась с мужем. Я плохо спала прокручивая ту ночь в голове.
Случилось то, что сломало меня.
Прошло полгода после той смены, к нам в отделение привезли мужчину с обширным инфарктом. Прогноз неблагоприятный. Родственники знали, что шансов мало, но просили сделать всё возможное.
В четыре утра он попросил воды. Я помогла ему попить, поправила подушку. Он поблагодарил и сказал: «Спасибо вам, дочка. Вы очень добрая». Это были его последние слова.
Через полчаса он умер. Тихо, без мучений. Я даже не успела заметить, что дыхание стало реже. Просто в одну минуту он был жив, а в следующую — нет.
И тут меня накрыло с головой. Я разрыдалась прямо в палате. Не могла остановиться. Все страхи и сомнения, которые накапливались месяцами, выплеснулись наружу.
Андрей Петрович нашёл меня в слезах и отвёл в ординаторскую.
— Кать, что происходит? Ты же опытная медсестра, не первый раз с такими случаями сталкиваешься.
— Я не могу больше, Андрей Петрович. Каждый раз думаю — а вдруг я что-то упустила? Вдруг могла спасти, но не заметила?
— Кать, ты спасла за свою карьеру сотни людей. Ты профессионал высокого класса. Смерть — это часть нашей работы, от неё никуда не деться.
— Я знаю. Но не могу больше. Каждый раз чувствую себя виноватой.
Мы проговорили до утра. Андрей Петрович рассказал о своих первых годах работы врачом, о том, как тяжело было привыкнуть к смерти пациентов. О том, что каждый медик проходит через этот кризис.
— Знаешь, Кать, может быть, тебе стоит поговорить с психологом? У нас в больнице есть специалист, который работает именно с медперсоналом.
Я согласилась. К тому моменту понимала, что сама не справлюсь.
Психолог оказалась женщиной лет сорока, с внимательными глазами и спокойным голосом. Звали её Мария Ивановна. Как медик она поняла в чём проблема.
— Катюша, у вас профессиональное выгорание, после стресса, — сказала она после первой беседы. — Среди медицинских работников это распространено. И это лечится.
Мы встречались раз в неделю. Говорили о работе, о страхах, о чувстве вины. Мария Ивановна объяснила, что желание спасти всех — это нормально для медика, но невыполнимо в принципе.
— Медицина не всесильна, Катя. Мы можем облегчить страдания, продлить жизнь, иногда действительно спасти. Но мы не можем победить смерть окончательно. И в этом нет нашей вины.
Я всё обдумала и стала понимать, что та ночь с двумя смертями, просто несчастное совпадение. Пациенты умерли от естественных причин. Я сделала всё, что должна была сделать. Оба пациента умерли от естественных причин. Никто не мог их спасти.
Но избавится от чувства тревоги, я не смогла.
Через год я ушла из медицины, потому что поняла, не могу больше работать эффективно как раньше.
Сейчас я работаю в частной клинике администратором.
Помогаю людям записаться на приём, объясняю процедуры, иногда просто выслушиваю их страхи и переживания. Это тоже важная работа, и она мне подходит больше.
Но ту смену я помню до сих пор. По ночам иногда , я думаю о мужчине и молодом мотоциклисте. О чём они думали в последние минуты? Было ли им страшно? Или смерть пришла так тихо, что они её не заметили?
Я никогда не узнаю ответов на эти вопросы. Но знаю одно — каждый, который работает в медицине, рано или поздно сталкивается с такими ночами. Ночами, когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь и как ограничены наши возможности её защитить.
Мария Ивановна говорила, что это нормально — чувствовать боль от потери пациентов. Ненормально — когда эта боль исчезает совсем. Потому что медик, который перестал переживать за людей, перестаёт быть хорошим медиком.
Может быть, я просто слишком сильно переживала. Может быть, не подходила для такой работы изначально. Но те восемь лет, что я проработала медсестрой, не жалею. Я помогла сотням людей, облегчила их страдания, иногда действительно спасала жизни.
И та смена, которая казалась мне проклятием, на самом деле стала уроком. Уроком смирения перед жизнью и смертью того, что мы можем сделать много, но не можем сделать всё.
Прошло уже три года, я иногда думаю — а что бы изменилось, если бы та ночь прошла спокойно? Если бы оба пациента дожили до утра? Продолжала бы я работать медсестрой? Или всё равно рано или поздно столкнулась бы с чем-то подобным?
Наверное, нет смысла гадать. Жизнь сложилась так, как сложилась. И знаете что? Я благодарна за тот опыт, каким бы болезненным он ни был.
Когда ко мне в клинику приходят люди перед серьёзными операциями или процедурами, я понимаю их страх, чувствую сердцем. Я знаю, как важно просто быть рядом, выслушать, подержать за руку.
На днях ко мне подошла пожилая женщина, которая записывалась на кардиологическое обследование. Руки у неё тряслись, голос дрожал:
— Девочка, а вы не скажете, больно будет? А вдруг что-то найдут страшное?
Я присела рядом с ней на стул, взяла её руки в свои:
— Знаете, я восемь лет проработала медсестрой в кардиологии. Видела сотни таких обследований.
Врачи здесь очень хорошие, всё сделают аккуратно. А вот о результате лучше знать правду, чем быть в неизвестности. Бывает, что результат оказывается не так страшен.
Женщина успокоилась, даже улыбнулась. А я подумала — вот оно, то, ради чего стоило пройти через все те переживания. Чтобы уметь по-настоящему помочь человеку в трудную минуту.
У меня есть подруга, которая до сих пор работает медсестрой в том же отделении. Зовут её Лена, она пришла уже после моего ухода. Иногда мы встречаемся, она рассказывает о работе. И знаете, что странно? Она говорит, что коллеги до сих пор иногда вспоминают меня. Особенно когда случается что-то тяжёлое.
— Кать, а помнишь, как ты всегда находила слова для родственников? — говорит Лена. — Как умела объяснить сложные вещи простым языком? Андрей Петрович до сих пор говорит, что таких медсестер, как ты, мало.
Приятно это слышать, конечно. Но главное — я поняла, что та смена не сломала меня окончательно. Она изменила, заставила пересмотреть многое в жизни, но не лишила способности помогать людям.
Просто теперь я делаю это по-другому.
Вчера вечером, когда шла домой с работы, встретила скорую помощь. Мигалки, сирена, врачи бегут с носилками. И знаете, что я почувствовали? Не страх, не тревогу, как раньше. А что-то вроде... уважения. К тем людям, которые каждый день сталкиваются с чужой болью и не имеют права на слабость.
Дома меня, как всегда, встретил муж. Данька делал уроки, Мишка готовился к экзаменам. Обычный семейный вечер. Мы ужинали, обсуждали планы на выходные, смотрели новости.
И в какой-то момент я подумала — а ведь для кого-то сегодня этот день стал последним. Кто-то сейчас лежит в больнице и борется за жизнь. Кто-то прощается с родными. А мы просто живём свою обычную жизнь, радуемся мелочам, строим планы.
И это нормально. Это и есть жизнь — не сплошная драма, а чередование обычных дней и особенных моментов. Радостей и печалей. Встреч и расставаний.
Я получила хороший урок, чтобы ценить простые вещи: спокойный сон, семью, уютный вечер, кофе по утрам. И пока это не случилось, нужно жить полной жизнью.
Иногда мне снятся сны про больницу. Длинные коридоры, запах лекарств, мерцание мониторов. Но теперь эти сны не пугают меня. В них я иду по знакомым палатам, проверяю пациентов, помогаю им. И все живы, все здоровы, все улыбаются.
Наверное, это мой способ проститься с той частью жизни. Сказать спасибо за опыт, за знания, за возможность помочь. И отпустить.
Потому что жизнь продолжается. А в ней есть место не только боли и страданиям, но и радости, любовь, надежда. И никогда не забывать об этом.
А та смена... Она была. Она изменила меня. Но она не определяет всю мою жизнь. Это просто один эпизод в большой истории, которая продолжает писаться каждый день.
И знаете, в чём я теперь точно уверена? В том, что самое страшное в больнице — это не крики и суматоха. Самое страшное — это равнодушие. Когда люди в белых халатах перестают видеть в пациентах живых людей, когда работа становится просто работой, без души и сердца.
А тишина... Тишина может быть разной. Иногда она действительно предвещает беду. А иногда — это просто мирный сон выздоравливающих людей. Время, когда организм восстанавливается, когда боль отступает, когда жизнь побеждает.
И я научилась различать эти виды тишины. Это, наверное, самый важный урок, который дала мне та смена.
Оставляйте ваши комментарии! Спасибо всем за внимание!