Эту историю мне рассказала моя подруга Катя Воронина, а я уже с её разрешения написала её в художественном стиле.
Знаете, многие думают, что самая страшная ночь в больнице — это когда воет сирена скорой и по коридорам бегают врачи с дефибриллятором. Но я точно знаю: пугает не суматоха. Пугает тишина. Особенно когда она длится слишком долго и ты начинаешь понимать — что-то не так.
Ту смену я до сих пор помню в деталях, хотя прошло уже три года. Казалось бы, обычный ноябрьский вечер в кардиологическом отделении. Ничего особенного в графике не значилось. Даже погода стояла спокойная — без перепадов давления, которые обычно превращают нашу работу в настоящий ад.
Меня зовут Катя, и на тот момент я отработала медсестрой уже восемь лет. Думала, что видела всё. Смерть, боль, чудесные исцеления, человеческую подлость и невероятную доброту — всё это проходило через мои руки и сердце. Я научилась не привязываться к пациентам слишком сильно, держать профессиональную дистанцию. Иначе просто сгоришь за пару месяцев.
Но та смена началась как-то подозрительно тихо.
Я пришла к семи вечера, как обычно. Сменила Светку — она торопилась домой к детям и быстро пробежалась по палатам: «Все живы, никто не жалуется, Петрович в седьмой палате просил обезболивающее к десяти, да и всё, пожалуй». Обычная передача смены, ничего необычного.
Первые два часа прошли как по маслу. Обход, замеры давления, лекарства по расписанию. Пациенты были спокойные — кто-то читал, кто-то смотрел телевизор приглушённо, чтобы не мешать соседям. В третьей палате дедушка Василий Иванович, как всегда, пытался научить меня играть в преферанс: «Катенька, ну когда же ты наконец поймёшь, что без математики в картах делать нечего!» А я, как всегда, отшучивалась: «Василий Иванович, у меня и с таблицей умножения проблемы, куда уж до преферанса».
В палате номер пять лежал новенький — Сергей Михайлович, лет пятидесяти, поступил утром с подозрением на инфаркт. Оказалось — ложная тревога, но врачи решили понаблюдать сутки. Мужчина был тихий, вежливый, даже извинялся, когда просил лишний стакан воды. Такие пациенты — редкость. Обычно у нас либо паникёры, которые каждые полчаса вызывают медсестру с воплями «я умираю», либо герои, которые скрывают боль до последнего и потом падают в обморок прямо в коридоре.
К десяти вечера отделение погрузилось в привычную полутишину. Остались только звуки аппаратуры, мой шёпот в разговоре с дежурным врачом да приглушённые голоса из дальних палат. Я устроилась на посту с чашкой чая и стопкой бумаг — нужно было заполнить кучу отчётов. В такие моменты работа медсестры больше похожа на работу бухгалтера, чем на то, что показывают в фильмах.
Но меня не покидало странное чувство. Знаете, как бывает — вроде всё нормально, но внутри какая-то тревога сидит. Будто что-то важное забыла сделать, но не можешь понять что. Я даже несколько раз перепроверила список лекарств и график обходов. Всё было на месте.
В половине одиннадцатого позвонил домой старший сын — студент второго курса медицинского. «Мам, как дела? Тихо?» — «Тьфу-тьфу, пока да». — «Не сглазь». Мы с Мишкой всегда так шутили. В медицинских семьях особое отношение к приметам — работаешь с жизнью и смертью, поневоле становишься суеверным.
Где-то в одиннадцать к нам завезли нового пациента — молодого парня лет двадцати пяти, мотоциклиста. ДТП, подозрение на сотрясение, но в целом состояние стабильное. Разместили в одиннадцатой палате. Парень был в сознании, шутил даже:
«Сестричка, а вы не скажете моей маме, что я опять на мотоцикле катался? А то она мне голову оторвёт». Обычная история — молодые думают, что бессмертные.
Дежурный врач — Андрей Петрович, опытный кардиолог — тоже отметил необычную тишину.
«Кать, а не слишком ли спокойно сегодня? — сказал он, отхлёбывая кофе из кружки с надписью «Лучший папа». — Мне аж не по себе. Обычно к этому времени уже кто-нибудь да начинает проблемы делать».
И правда, обычно к одиннадцати вечера начинались сложности. То у кого-то давление скакнёт, то боли усилятся, то просто паника накроет — особенно пожилых пациентов. Ночь в больнице вообще особое время. Днём отвлекают процедуры, посетители, суета. А ночью остаёшься один на один со своими страхами и болью. Многие именно ночью начинают по-настоящему думать о смерти.
Но та ночь была какой-то неправильно спокойной.
В полночь я пошла на очередной обход. Проверить, как дела у всех подопечных, измерить давление тем, кому положено, убедиться, что никому не стало хуже. Такие обходы — рутина, делаешь их автоматически, но внимательно. Пропустить ухудшение состояния — это самый страшный кошмар любой медсестры.
Начала с первой палаты. Там лежали две бабушки — одна с гипертоническим кризом, другая после небольшого инфаркта. Обе спали спокойно, дыхание ровное. Во второй палате тоже всё было в порядке. В третьей дедушка Василий Иванович не спал, читал при ночнике какую-то толстую книгу.
— Что читаете, Василий Иванович?
— Да вот, внучка принесла Толстого. «Война и мир». Говорит, дедушка, ты же всё равно лежишь, время есть, прочитай наконец классику.
— И как, нравится?
— Знаешь, Катенька, в семьдесят лет по-другому читается. Раньше про войну читал — думал о героизме, о подвигах. А теперь думаю о том, сколько матерей потеряли сыновей, сколько жён — мужей. Возраст, наверное.
Мы поговорили ещё пару минут. Василий Иванович всегда был философом. До пенсии работал учителем истории, вот и привычка размышлять о глобальном осталась. С такими пациентами работать легко — они понимают, что медицина не всесильна, не требуют невозможного.
В четвёртой палате проблем тоже не было. В пятой спал Сергей Михайлович — тот самый тихий мужчина, который поступил утром. Спал крепко, равномерно дышал. Я даже подумала, что хорошо бы все пациенты были такими спокойными.
Шестая, седьмая палаты — всё нормально. В восьмой лежал мужчина средних лет с аритмией, он не спал, но чувствовал себя хорошо, даже попросил включить телевизор потише — смотрел какой-то ночной фильм. В девятой и десятой тоже проблем не было.
А вот в одиннадцатой палате мотоциклист спал как младенец. Сотрясение, видимо, давало о себе знать — организм восстанавливался. Молодые вообще удивительно быстро приходят в себя после травм.
Обход занял минут сорок. Я вернулась на пост с чувством выполненного долга и лёгкой тревогой, которая никак не хотела отпускать. Всё было слишком хорошо. В больнице такого практически не бывает.
Андрей Петрович дремал в ординаторской, положив голову на сложенные руки. Будить не стала — пусть отдохнёт, если получается. У врачей вообще график жёсткий, особенно у кардиологов. Сердце не выбирает удобное время для приступов.
Около часу ночи я решила перекусить. Достала из сумки бутерброды, которые с утра готовила. Муж всегда смеялся: «Кать, ты же не в поход идёшь, а на работу». Но в больнице никогда не знаешь, когда успеешь поесть. То экстренная ситуация, то новый пациент, то просто некогда отойти от поста.
Ела и думала о доме. Младший сын Данька, наверное, уже спит. Ему завтра в школу. Старший Мишка, скорее всего, сидит за учебниками — сессия скоро. Муж Серёжа смотрит телевизор или читает. Обычная жизнь обычной семьи. Иногда мне казалось, что работа в больнице делает тебя особенно чувствительным к простому семейному счастью. Когда каждый день видишь боль и страдания, начинаешь ценить каждый спокойный вечер дома.
В два часа ночи тишина стала совсем подозрительной. Обычно к этому времени кто-нибудь обязательно позовёт — то водички попросит, то в туалет помочь дойти, то просто поговорить. Ночью люди становятся более открытыми, рассказывают то, о чём днём молчат. Особенно пожилые пациенты — они часто страдают от одиночества не меньше, чем от болезней.
Но та ночь была другой. Все спали или тихо лежали, никто не вызывал. Даже аппаратура работала без сбоев — обычно хоть один монитор да заглючит, начнёт пищать невпопад.
Я попыталась заняться отчётами, но не могла сосредоточиться. Чувство тревоги нарастало. В половине третьего решила сходить на внеплановый обход — просто проверить, всё ли в порядке.
Начала опять с первой палаты. Бабушки спали мирно. Во второй палате тоже всё было хорошо. В третьей Василий Иванович всё ещё читал.
— Не спится, Василий Иванович?
— Да нет, Катенька, просто интересно стало. Вот читаю про Бородинское сражение и думаю — а сколько же там медиков работало? Сколько жизней спасли?
— Не знаю, Василий Иванович. Наверное, делали что могли.
— То-то и оно. Каждый делает что может. Ты вот тоже каждую ночь обходы делаешь, следишь за нами. Думаешь, мы не видим? Видим. И спасибо тебе за это.
От его слов стало теплее на душе. Именно ради таких моментов и стоит работать в медицине. Не ради зарплаты — она у нас, скажем прямо, не ахти. А ради возможности помочь, облегчить страдания, просто побыть рядом в трудную минуту.
В четвёртой и пятой палатах тоже было спокойно. Сергей Михайлович спал, дыхание ровное, лицо умиротворённое. Хороший знак — значит, сердце действительно в порядке, организм восстанавливается.
А вот когда я подошла к шестой палате, меня что-то остановило. Обычно я заходила внутрь, проверяла каждого пациента визуально и на слух. Но в этот раз замерла в дверях и прислушалась.
Тишина была какой-то неправильной.
Продолжение будет завтра , подпишитесь и сохраните чтобы не потерять!