Сергей всегда считал себя мужчиной дела. Он не был душой компании, не блистал на застольях, но умел принимать решения, держать слово и зарабатывать. Своё мебельное производство он поднимал с нуля — в девяностых, когда никто не верил, что «какие-то шкафы» вообще кому-то нужны.
Сейчас ему 58. Бизнес стабильный, сын уже работает в том же деле, внук родился два года назад. Жена — Татьяна — с ним тридцать лет. Она не была ласковой. Не была разговорчивой. Но всегда всё было: чистая рубашка, приготовленный ужин, молча убранная сумка, если он опаздывал. Без драмы. Без истерик. Слишком спокойно.
Именно это спокойствие начало душить его. Он сам этого не замечал, пока однажды не приехал в шоурум посмотреть новую коллекцию кухонь. Там она и была — Оля. Высокая, яркая, с рыжими волосами и обтягивающим платьем. Она щёлкала пальцами по планшету, крутилась вокруг макета кухни и, заметив его, улыбнулась.
— Сергей Николаевич? Вот это да, вы вживую даже круче, чем на сайте. Настоящий мужчина. У нас таких — редкость.
Он смутился. Серьёзно смутился, как школьник. И это его поразило.
— Вы, наверное, строгий? Начальник-самодур?
— Почему самодур? Строгий, да. Но по делу.
— Это хорошо. Я люблю, когда по делу. А ещё — когда с харизмой. Вы, кстати, пахнете классно. Прям мужественно. Сразу видно: не мальчик, а мужчина.
После встречи он сел в машину и долго смотрел в лобовое стекло. Сердце билось чаще. Руки немного дрожали. Он не помнил, когда в последний раз женщина так смотрела на него. Не как на мужа. Не как на отца. Не как на «ответственного человека». А как на мужчину, к которому можно подойти ближе, чем на шаг.
Он начал заезжать в шоурум чаще. Под видом проверки поставок, согласования каталогов. Оля всегда находила повод задержать его. То «помогите донести макет», то «давайте кофе сделаю», то просто: — Посидим пять минут? У вас такой голос, можно слушать вечно.
Сергей чувствовал: он снова в центре внимания. Снова интересен. Она смеялась его шуткам, закидывала гифками в мессенджере, называла «Сергуня» и «огонь-мужик».
— С вами бы хоть сейчас на Бали, — сказала она как-то, — вино, музыка, вы в белой рубашке, я в шёлке... мечта.
Вечером он вернулся домой. На кухне — тушёная индейка. На столе салфетки в цветочек. Татьяна резала хлеб, не глядя на него.
— Поменьше соли, как ты любишь.
Он взял ложку. Пожевал. Проглотил. И не почувствовал вкуса. В голове — Оля. Белая рубашка. Шёлк. Бали.
Он смотрел на жену — и видел привычку. Надёжность. И почему-то — тоску.
"Я же не мёртвый. Мне не восемьдесят. Мне только пятьдесят восемь. Я ещё хочу, могу, чувствую. Почему я должен гнить в тишине?"
Через несколько дней он сказал:
— Тань, я… У меня есть женщина. Молодая. Я ухожу. Прости.
***
Сергей снял для них квартиру в новом жилом комплексе — стекло, бетон, охрана у подъезда и вид на город с двадцать седьмого этажа. Оля кружилась по комнатам босиком, в спортивных шортах и кроп-топе, расставляя свечи и стеклянные вазы.
— Ты только посмотри на этот свет! Это же идеальное место для контента. Мне надо сделать пост: «Новая жизнь с любимым». Или не с любимым… а с таинственным мужчиной. Как думаешь, это подогреет интерес?
Сергей смеялся. Не раздражался. Ему льстило, что такая молодая, эффектная женщина называет его «любимым» хоть и в сторис. Он стал чаще смотреться в зеркало, купил себе чёрную футболку с V-образным вырезом — в первый раз за последние двадцать лет. Даже волосы стал укладывать, как просила Оля: «Без пробора, стильнее!»
Первые дни он был в восторге. Всё казалось лёгким: Оля хохотала, прыгала по квартире, танцевала в носках под поп-хиты, называла его «Сергуня» и присылала фото с подписями: «Скучаю. Ты мой сахарный папа… шучу. Или нет».
Он чувствовал себя молодым. Не возрастом — ощущением. Как будто прошёл второй старт.
Но уже через неделю появились странные звоночки. Утро начиналось не с кофе, а с:
— Ты видел? У Ленки 14 тысяч просмотров на видео, где она просто лижет мороженое! Нам срочно нужно снять что-то круче.
«Нам» — это значило «я», а «срочно» — это значило: он должен всё отложить, отвезти, оплатить, поддержать.
Он водил её в студии, возил по шопингам, держал сумки, выбирал локации. Она требовала, чтобы всё было «эстетично»: от подушек до упаковки от суши. Однажды он поставил на стол её любимый кокосовый йогурт в обычной миске — и услышал:
— Ну ты чего? Я ж не смогу это сфоткать!
Поначалу он не придавал значения. Но всё чаще чувствовал себя не мужчиной, а администратором. Иногда — даже декорацией.
Он предлагал:
— Давай съездим в горы. Или просто в тихий отель, без телефонов. Прогулки, разговоры…
Оля смотрела на него, как на старого пса, который начал хандрить:
— Серёж… ты что, не в теме? Сейчас вообще никто так не живёт. Мы — медиа. Мы должны быть везде. Понимаешь?
Он не понимал. Он начал уставать. Внутренне.
Ночами она листала телефоны, писала комменты, репостила. Он лежал рядом и не мог заснуть. Хотел повернуться, коснуться её, но чувствовал, что между ними — не простыня, а стекло.
Когда он однажды попытался сказать: «Мне не хватает тебя», она ответила:
— Ты просто не умеешь жить легко. Расслабься. Ты ж ушёл за этим, да?
Да. Он ушёл за лёгкостью. За ощущением жизни. За тем, чтобы быть «снова молодым».
А теперь он сидел ночью на кухне, смотрел в окно и вдруг понял: его лицо в отражении стало старше, чем было месяц назад. Потому что не молодость делает живым. А корни. Связь. Тепло. То, что не выкладывают в сторис.
***
Сергей снова опоздал на встречу с сыном. Они договаривались неделю, всё никак не получалось. Теперь — снова пробка, снова Оля попросила «доехать до шоурума, там фотка на фоне дивана срочно нужна», а потом — слёзы, потому что «ты меня не поддерживаешь, ты просто как все».
Он приехал на час позже, сел за стол в кафе и извинился:
— Прости, Артём. Всё закрутилось.
Сын кивнул, но без тепла.
— Пап, я не лезу. Но ты… изменился. Стал каким-то потерянным. Серьёзно. Раньше ты был как скала. А теперь — всё время как будто перед кем-то извиняешься.
Сергей молчал. Он не знал, что сказать.
— Ты ушёл от мамы. Это твоё дело. Но ты стал не собой. И Оля, как бы ты её ни защищал… ну ты же видишь? Она живёт в телефоне. А ты — в прошлом. Ты просто не вписываешься. И это видно.
Сергей уставился в чашку кофе. Не хотел слушать. Но не мог не слышать.
— Мы тебя не осуждаем. Но мы уже не верим тебе. Ты стал другим. А не лучше. Ты стал маленьким. Не большим отцом, как раньше. А маленьким человеком, который бегает за вниманием.
Эти слова ударили. Жёстко. Но честно.
Когда он вернулся домой, Оля опять снимала видео. В коротком топе, с бокалом вина, на фоне дивана, купленного за его деньги. Он стоял в дверях и вдруг понял: она не спрашивает, как прошёл его день. Ей всё равно. Она — актриса, а он — реквизит.
— Привет, ты чего такой хмурый? — спросила она, не выключая камеру.
— Мне просто… всё это неинтересно, Оля. Всё это. Постоянно. Это не моя жизнь.
Она фыркнула:
— Ну извини, что я живу в 2025-м, а ты застрял в 1995-м. Надо было не уходить тогда. А теперь — поздно.
Он сел на диван. Положил голову на руки. Молчал.
— Знаешь, — добавила она, — ты был интересен, пока был весёлым. А теперь ты ворчишь, ворчишь, ворчишь. Как дед. А я не подписывалась жить с дедом. Мне 26. Я хочу кайфовать. А ты теперь сам себе старик.
Впервые за месяцы он не ответил.
Он просто встал. Пошёл в спальню. Собрал сумку.
Оля крикнула:
— А куда это ты?
— Наверное, туда, где остался человек, которого я уронил. Себя.
Он закрыл дверь.
***
Сергей не знал, куда идти. Он шёл по улице, держась за ремень сумки, как за поручень в буре. Вокруг шумел город — равнодушный, молодой, быстрый. Он чувствовал себя чужим. Не старым — лишним.
Сначала он хотел просто ехать — куда угодно. Потом — позвонить сыну. Но решил: нельзя. Это будет похоже на бегство. А он должен… не бежать. А встать. На ноги. Хотя бы попытаться.
Он оказался у знакомого подъезда ближе к ночи. Долго не решался подойти. Стоял во дворе, у клумбы, которую Татьяна каждый год засаживала бархатцами. Они снова цвели. Без него.
Позвонил. Через полминуты дверь открылась. На пороге — Татьяна. В домашнем халате. Лицо — спокойное. Но не безразличное. Просто без ожидания.
Он стоял с сумкой в руке, как школьник перед директором.
— Привет, — сказал он. — Я… пришёл не назад. Я пришёл вперёд. Я не прошу ничего. Только поговорить. Только быть. Просто немного рядом.
Она смотрела в глаза. Долго. Потом развернулась.
— Разувайся. Полы сегодня мыла.
Он зашёл. Всё было на своих местах. Даже тапки. Его — старые, с продавленным носком.
— Чай будешь? — спросила она. — Или опять, как тогда, вино с молодыми?
Он улыбнулся с горечью.
— Нет. Только чай. Без сахара.
На кухне пахло ромашкой. На плите кипел чайник. На стене — часы, которые он вешал сам, пятнадцать лет назад. Он сел. Она поставила перед ним кружку.
— Я не прощаю. Ты должен это понимать. Я просто… не хочу быть хуже тебя. Я не выгоню. Но ты сам должен понять, как заново заслужить право быть здесь.
Он кивнул. Медленно. Глотнул чай. Обжёгся.
— Горячо…
— Так и должно быть, — тихо сказала она. — После таких возвращений — не бывает по-другому.
Они сидели молча. Время не шло. Оно стало вязким.
И всё же в этой тишине было больше тепла, чем в тысячах «сторис», лайков и шумных баров.
***
Спасибо за подписку и комментарии — ваши отклики делают каждую историю живой.
***
🚗 А после серьёзных разговоров — немного дороги.
2000 км туда-обратно всей семьёй, лето, жара, чемоданы и китайский кроссовер Haval Jolion. Как он повёл себя на трассе? Что удивило, что подвело, и стоит ли на него вообще рассчитывать? 👉 Читайте статью — будет полезно, если планируете ехать на юг или просто любите честные впечатления о машине в деле.