Был вечер. Или предрассветье. Время текло сиропом. Константин Дмитриевич Бальмонт парил по салону. Не буквально, конечно. Но почти. Он был легок. Очень легок. Легче шелка. Легче рифмы "любовь – кровь". Он двигался струйкой солнечного света, даже ночью. Ибо он был Бальмонт. Солнцепоклонник.
Андрей Белый стоял у рояля. Не играл. А вибрировал. Весь. Каждая клеточка. Каждая мысль. Каждая спираль в его волосах. Он созерцал пятно лунного света на паркете. Пятно было овальное. Очень овальное. Так овально, что Белый уже видел в нем мистический глаз Штейнера или схему апокалипсиса. Он был погружен. Погружен в вибрации вселенной. И в пятно.
Бальмонт парил мимо. Парил по направлению к вазе с лилиями. Лилиям тоже хотелось солнца. Взмах руки – грация! Поворот стопы. изящество! Но... стопа эта, обутая в лакированный ботинок (ботинок блестел, как самоуверенность), опустилась. Прямо. На ногу. Андрея Белого. На левую. Ту, что была ближе к мистическому пятну.
Произошло соприкосновение. Незначительное. Казалось бы. Но!
Нога Белого завизжала. Не Белый. А именно нога. Визг был высокий. Пронзительный. Как струна, которую дернули в четвертом измерении. "Ай-яй-яй-яй-ля-бемоль!"
Лакированный ботинок Бальмонта издал звук "Пф-ф-ф-с-с-с". Как будто из него выходил запас солнечного эфира.
Пятно лунного света на паркете дрогнуло. Сжалось. Стало похоже на испуганный зрачок.
Сам Андрей Белый не закричал. Он завихрился. Физически. Его фигура стала нечеткой. Как на плохой фотографии. Замигала. Запульсировала спиралями. Он ощутил это не как боль. А как космическую дисгармонию. Катастрофу в мироздании. Удар по оси симметрии вселенной! "О-о-о-о! – выдохнул он. – Точка бифуркации! Антропософский катаклизм!"
Бальмонт отпрыгнул. Легко. Как солнечный зайчик. "Ах, Борис Николаевич! Тысяча извинений! Я не заметил твоей... вибрирующей конечности!"
Но было поздно. Это было Начало.
Начало Дрожи. Дрожь пошла от ноги Белого. Поднялась по его клетчатым брюкам (брюки зашелестели, как осенние листья, предсказывающие революцию). Пронзила жилет. Достигла горла. Горло Белого начало издавать звуки, похожие на лопнувшие стеклянные шарики: "Тр-р-р-р-р-р-к-к-к!"
Начало Искривления Пространства. Пятно лунного света вдруг сплющилось. Стало плоским. Как бумага. Потом свернулось в трубочку. И укатилось под диван. Диван ахнул.
Начало Цветного Слуха. От визга ноги Белого в воздухе расцвели пятна. Желтое над роялем. Синее у двери. Багровое на потолке. Бальмонт попытался поймать желтое пятно и оно звенело, как цимбал.
Начало Словообразования. "Дисгармония! – закричал Белый, трясясь всем телом. – Какофония бытия! Топот сапога материи по хрустальной сфере духа! Бальмонт! Ты не просто наступил! Ты... втоптал! Втоптал мою ступень в хаос!" Он смотрел на Бальмонта не как на человека, а как на воплощенную Ассирийскую ошибку в партитуре мироздания.
Начало Ответной Реакции Бальмонта. Бальмонт, оскорбленный обвинением в "втоптании" (он же парил!), начал светиться. Буквально. Сначала ладони. Потом лоб. Потом весь. "Я – Солнце! – провозгласил он, заливая комнату неровным желтым светом. – Я не втоптываю! Я... озаряю! Даже твою ногу, Борис Николаевич! Особенно твою ногу!"
Комната превратилась в ад. Или в очень плохой символизм.
Белый вибрировал и сыпал словами-кристаллами, которые раскалывались в воздухе: "Асимметрия! Катастрофа! Лимб! Вихрь!"
Бальмонт светился все ярче, декламируя что-то про "лазурь" и "бездну", но его голос тонул в треске цветных пятен и шелесте его собственных лучей.
Пятно под диваном тихо плакало лунными слезами.
Лакированный ботинок Бальмонта дымился, перегретый внутренним солнцем.
Нога Белого продолжала тихо ныть ля-бемолем.
Вдруг пришла Зинаида Гиппиус. Вошла. Остановилась. Окинула взглядом сияющего Бальмонта, дрожащего Белого, цветные пятна и плачущее под диваном пятно. Взгляд был острый. Очень острый. Как стилет. Или как ее собственное четверостишие.
"Константин Дмитриевич, – произнесла она ледяным голосом, режущим даже солнечный свет Бальмонта. – Выключитесь. Немедленно. Вы портите атмосферу. И шторы могут загореться."
"Борис Николаевич, – повернулась она к Белому. – Прекратите вихриться. Вы рассыпаетесь. И наводите тень на мистический плетень."
И, о чудо! Бальмонт погас. Сначала лоб. Потом ладони. Потом весь. Остался только легкий запах озона и сожженной самоуверенности. Белый замер. Спирали в волосах застыли. Цветные пятна на потолке поблекли и исчезли с тихим "плюх". Пятно под диваном осторожно выползло, расправилось и снова стало просто овалом лунного света. Нога Белого перестала ныть ля-бемолем и просто заныла по-человечески.
"Так... лучше, – сказала Гиппиус. – Теперь извинитесь друг другу. Сухо. Без солнца и вихрей."
Бальмонт поклонился, стараясь сохранить остатки парения: "Прости, Борис Николаевич. Я был... неосторожен в своем сиянии."
Белый кивнул, едва сдерживая новую спираль: "Принимаю, Константин Дмитриевич. Но... моя нога... она помнит. Она помнит втоптанный хаос. Это... неизгладимо. В ля-бемоль мажоре."
Гиппиус вздохнула. Вздох был таким же острым, как ее взгляд. "Ноги должны помнить свое место. А поэты смотреть под ноги. Особенно при лунном свете. И особенно возле роялей. Банально, но практично." Она развернулась и выплыла из комнаты.
Бальмонт осторожно направился к лилиям. Обходя мистическое пятно и место, где стояла вибрирующая нога. Белый снова уставился на пятно. Но теперь в его взгляде был не восторг, а подозрение. И легкая боль в ступне.
Так и кончилось это дело. Или не кончилось? Ибо с тех пор, когда Бальмонт и Белый встречались в одном салоне, пространство вокруг них слегка искривлялось. Воздух тихо звенел ля-бемолем. А их тени, солнечная и вихревая – старались не наступать друг другу на ноги. На всякий случай. Ибо это могло быть Началом. Опять. И никто не знал, придет ли Гиппиус в следующий раз.