Когда Галину бросил муж, она не плакала. Слёзы у неё высохли ещё в первые годы брака, когда Андрей с каждым месяцем становился всё более отстранённым. "Ты слишком злая", — сказал он однажды перед тем как собрать вещи и уйти. "Ты всех вокруг строишь, как на плацу. Я устал бояться собственную жену".
Галина тогда не ответила. Просто закрыла за ним дверь и тщательно вымыла пол, будто смывала с квартиры следы его предательства.
С тех пор прошло два года. Она жила одна в своём двухкомнатном гнезде на пятом этаже, и с каждым днём становилась всё жёстче. Если раньше резкость была средством защиты, теперь она стала её образом жизни.
Соседка снизу, старушка Валентина Петровна, как-то оставила на общем балконе сушиться бельё — Галина вышвырнула его в подъезд и приколола записку: "Это не ваша прачечная, бабушка!"
С соседом напротив, молодым айтишником, она поругалась из-за запаха жареной рыбы. После этого он стал питаться исключительно в кафе и здороваться только кивком.
Детей во дворе она называла "орунами" и строго запрещала играть у её подъезда. Один раз даже обрызгала шлангом девочку, нарисовавшую мелом сердечко на асфальте.
Про неё шептались на лавочках, сторожили у почтового ящика, боялись заговорить — но никто не решался сказать ей в лицо.
А Галина смотрела на всех с холодной усмешкой. "Значит, боятся — значит, уважают", — думала она. Муж ушёл, но теперь весь дом жил по её правилам.
Только по ночам, лёжа в темноте, она иногда долго смотрела в потолок и вспоминала, как когда-то мечтала о саде, о тёплом чае вдвоём и о жизни без криков.
Но утром снова надевала халат, натягивала лицо покрепче — и выходила командовать миром.
Весна выдалась ранняя. Солнце заглядывало в окна с дерзостью мартовского кота, и даже Галина начала чаще проветривать квартиру. Правда, форточку открывала с таким видом, будто делает одолжение самой погоде.
Однажды утром в подъезде раздался странный шум — кто-то возился у её двери. Галина открыла резко, наготове:
— Вы с ума сошли?! — рявкнула она на неизвестного, согнувшегося у коврика.
Перед ней стоял мальчишка лет восьми, с торчащими вихрами и пакетом в руках. Он испуганно уставился на неё, но не убежал.
— Это вам, — сказал он, вытягивая вперёд пакет. — Мама сказала передать. Мы новые... напротив. Она пекла печенье.
Галина хотела как обычно — резко, отрезать: "Не надо мне ничего!" Но замешкалась. Пахло печеньем. Тёплым. Домашним. С корицей.
— Ты чего так рано один по подъезду бродишь? — буркнула она, уже не так грозно.
— Мама работает. А я несу... Я не боялся. Хотя говорили, что вы... ну... — он замолчал, краснея.
Она забрала пакет и коротко кивнула:
— Скажи, что дошло. И… спасибо.
В тот день Галина не стала кричать на соседей. Не вышла, когда подростки во дворе устроили игру в мяч. Даже не заметила, как прошло три часа, пока она сидела у окна, глядя, как мальчик катается на самокате.
Поздним вечером она съела печенье. Осторожно, как что-то давно забытое. Оно оказалось мягким, с изюмом.
На следующий день она постучала в дверь напротив.
Открыла молодая женщина с усталым, но добрым лицом.
— Это вы… это вы мне печенье передали?
— Да, — удивлённо ответила женщина. — Надеюсь, не обидела. Мы просто хотели познакомиться.
— Не обидели, — сказала Галина тихо. — Я… принесла банку варенья. Из черноплодки. Сама делала.
Женщина улыбнулась.
— Спасибо. Проходите?
Галина колебалась. Её лицо оставалось строгим, но в глазах что-то дрогнуло.
— На минутку, — сказала она. — Только на минутку.
Это была трещина. Маленькая. Но настоящая.
Броня дала первую слабину.