Зимой 1888 года завсегдатаи библиотеки Румянцевского музея недоумевали: куда подевалась привычная парочка? Ещё осенью художник Василий Суриков и граф Лев Толстой частенько коротали вечера за рукописями, а потом неспешно прогуливались по Моховой к дому Сурикова на Плющихе. Толстой любил заглянуть к художнику на огонёк, поболтать об искусстве, познакомиться с новыми этюдами, выпить чайку с женой мастера.
А тут словно провалились сквозь землю. Более того, когда случайно сталкивались в обществе, оба демонстративно отворачивались. Граф делал вид, что изучает потолочную лепнину, а Суриков внезапно обнаруживал срочные дела в противоположном конце зала.
Что за чёрт? Москва гудела от сплетен. Поссорились из-за искусства? Не сошлись во взглядах на народ? А может, подрались из-за женщины?
Правда оказалась и проще, и страшнее. В доме художника медленно умирала самая красивая натурщица Москвы.
Сибирский медведь с кистью в руках
К сорока годам Василий Суриков сделался звездой первой величины. Ещё недавно он был безвестный красноярский писарь, промышлявший копейчатыми заказишками. А теперь стал автором «Утра стрелецкой казни», любимцем критиков и грозой академических залов.
Путь к славе выдался тернистым, ещё бы! Когда двадцатилетний сибиряк явился штурмовать Академию художеств, экзаменатор окинул взглядом его рисунки и процедил с немецким акцентом: «Да вам за такие мазки даже мимо Академии ходить запретить надо!»
Другой бы сломался. Но не казацкая кровь! Суриков стиснул зубы и вгрызся в учёбу как голодный волк в мясо. Через год сдал экзамены блестяще, через пять получил золотую медаль, через десять ему дали заказ на роспись храма Христа Спасителя.
Характером Василий Иванович вышел тот ещё. Упрямый как баран, вспыльчивый как порох, влюбчивый как гимназист. Всё принимал близко к сердцу, будь то неудачный мазок или косой взгляд приятеля. Друзья частенько подшучивали, мол, хоть и прописался в столице, а сибирским медведем так и остался. Впрочем, медведь как медведь, да только с золотыми лапами. К тридцати пяти в кармане позвякивали приличные деньги, в мастерской громоздились заказы, а дамы московского света бросали на художника многозначительные взгляды.
Но сердце Сурикова было занято. И занято прочно.
Француженка с глазами Мадонны
Всё началось с органной музыки. Суриков обожал Баха, эти математически выверенные фуги действовали на него лучше любого вина. А послушать хорошую органную музыку в Москве можно было только в одном месте, в католической церкви Святой Екатерины на Невском.
Как-то раз, устроившись в дальнем углу на потёртой скамье, Василий Иванович заметил двух барышень. Сёстры, без сомнения и обе хороши. Но младшая... У младшей были такие глаза! Чёрные, живые, с каким-то внутренним светом. Словно угольки в пепле.
Тут молитвенник девушки грохнулся на пол. Суриков подобрал, а отдавать не спешит.
— Скажите, как вас зовут, тогда верну! — выпалил он и сам испугался собственной дерзости.
— Лиличка... То есть Елизавета Августовна Шаре, — смущённо улыбнулась девушка. — Папа у нас француз.
Огюст Шаре когда-то бросил Париж ради любви к русской барышне Марии Свистуновой, дочке бывшего декабриста. Принял православие, открыл торговлю бумагой, народил четырёх дочерей. Девочек растил на французский манер образованными, начитанными, изящными. Правда, приданого особого не накопил (четыре невесты — это вам не шутки!), но зато привил дочкам любовь к искусству.
Суриков повадился в гости. Семейство Шаре принимало радушно, все обожали театр, музыку, живопись. Разговоры за чаем перетекали в горячие споры об искусстве, Лиза играла на фортепиано, сёстры пели дуэтом французские романсы.
А Василий Иванович влюблялся всё сильнее. В католической церкви он встретил не просто красивую девушку, он нашёл родственную душу. И, главное, натурщицу мечты. Эти глаза, эти точёные черты лица... Да с таким материалом можно создавать шедевры!
25 января 1878 года во Владимирской церкви состоялась свадьба. Невесте было девятнадцать, жениху — тридцать. Родственников со стороны Сурикова почти не набралось, только покровитель-меценат Кузнецов да любимый учитель Чистяков. Зато невестина родня съехалась толпой.
Когда искусство становится роковым
Семейная жизнь пошла как по маслу. В 1878-м родилась Оленька, через два года Леночка. Суриков работал как одержимый, Лиза вела хозяйство и позировала мужу. Идиллия, одним словом.
Вот только с здоровьем у молодой женщины дела обстояли неважно. Врождённый порок сердца давал о себе знать: то прихватит под лопаткой, то дыхание перехватит. Но Лиза не жаловалась, да и что толку? Лечить особо нечего, остаётся только беречься.
А тут Суриков задумал новую картину. «Меншиков в Березове» — история о том, как всесильный временщик Петра Первого доживает последние дни в сибирской ссылке. В центре композиции дочь Меншикова, княжна Мария. Красавица, бывшая царская невеста, теперь медленно угасающая в промёрзшей избе.
Кого взять натурщицей? Да кого же ещё, кроме Лизы! Этих глаз, этого благородного овала лица второго не сыскать во всей Москве.
Началось. Часами просиживала Елизавета Августовна в холодной мастерской, изображая умирающую княжну. Василий Иванович, тот ещё перфекционист, заставлял её вживаться в роль.
— Ты не просто позируешь, — внушал он жене. — Ты должна почувствовать её боль, её безнадёжность. Мария Меншикова знала, что умирает, и смирилась с этим. Вот и ты попробуй это понять...
Лиза старалась изо всех сил. И, представьте себе, получалось! Настолько убедительно, что мороз по коже. Когда картина была закончена, критики в один голос заговорили о «мучительной прелести» женского образа, о «загадочной красавице, больной и истерзанной горем».
Да только цена этого успеха оказалась слишком высокой. После работы над картиной здоровье Лизы покатилось под откос. Сердце барахлило всё чаще, цвет лица стал восковым, под глазами залегли тёмные тени.
В 1887 году, набравшись храбрости (и денег), Суриков решил свозить семью в родной Красноярск и познакомить жену с матерью. Поездка обернулась катастрофой. Суровая сибирячка Прасковья Фёдоровна встретила невестку холодно. Утончённая француженка в пышном платье вызывала у неё одно раздражение.
— И в огороде полоть будешь? — ядовито поинтересовалась свекровь.
Лиза считала дни до отъезда. А когда вернулись в Москву, вообще слегла. Врачи качали головами: сердце работает из последних сил.
Исследователь человеческих мук
Именно в эти дни в жизни Суриковых появился Лев Толстой. Граф и художник познакомились в библиотеке Румянцевского музея, так как оба частенько засиживались там до позднего вечера, изучая исторические документы.
Толстой только что закончил «Смерть Ивана Ильича» и был всецело поглощён темой человеческой смертности. В 1880-е годы этот вопрос мучил его больше всего остального. Как умирает человек? Что чувствует? Можно ли научиться умирать «правильно»?
Когда Суриков рассказал новому приятелю о болезни жены, Толстой насторожился. А когда увидел Лизу собственными глазами и вовсе заинтересовался. Вот она, живая иллюстрация к его философским изысканиям! Молодая, красивая женщина, которая медленно угасает, сохраняя при этом полную ясность ума.
Граф повадился заглядывать к Суриковым чуть ли не каждый день. Приносил книги, интересовался самочувствием Елизаветы Августовны, подолгу беседовал с ней о жизни и смерти. Лев Николаевич вообще-то славился как замечательный собеседник. Он умел говорить с любым человеком на его языке, находил подход к каждому.
Но было в этих визитах что-то неестественное. Толстой приходил не просто так, он приходил с целью. Внимательно следил за каждым словом больной, за каждой гримасой боли, запоминал подробности. А иногда и записывал в маленький блокнотик, который всегда носил с собой.
Сначала Суриков радовался. Подумать только, сам Толстой интересуется его семьёй! Граф даже пообещал использовать художника как консультанта по историческим деталям для будущих романов.
Но постепенно Лиза начала жаловаться:
— Васенька, мне неловко... Он смотрит на меня не как на человека, а как на... не знаю, как на экспонат какой-то.
— Что ты такое говоришь! — отмахивался Суриков. — Лев Николаевич — великий писатель, он просто сочувствует нам.
— Сочувствует? Тогда почему у него глаза холодные как у доктора? И зачем он всё время что-то записывает?
Последняя капля
К весне 1888 года стало ясно: Елизавета Августовна умирает. Врачи лишь разводили руками — медицина того времени была бессильна против пороков сердца. Оставалось только ждать.
Толстой участился в визитах. Теперь он появлялся чуть ли не ежедневно, притом что дорога от его дома до Плющихи занимала добрый час. Усаживался рядом с постелью больной и подолгу беседовал с ней о самых интимных вещах: как она относится к смерти? чего боится? о чём думает в минуты особенной слабости?
Лиза становилась всё бледнее, всё молчаливее. А взгляд у неё делался точь-в-точь как у княжны Марии Меншиковой — отрешённый, потусторонний.
Однажды, когда Толстой ушёл, она не выдержала:
— Он наблюдает, как я умираю! — зарыдала Елизавета Августовна. — Записывает мои слова, запоминает, как я выгляжу... Я для него не человек, а материал для книг!
Суриков вдруг увидел ситуацию её глазами. И испугался. Да что же он, слепец! Как мог не замечать? Толстой действительно изучал его жену как редкий экземпляр. Наблюдал процесс умирания во всех подробностях ради искусства, ради познания «истины».
На следующий день граф явился как ни в чём не бывало. Поздоровался, осведомился о здоровье больной, достал свой проклятый блокнотик...
И тут Сурикова прорвало:
— Убирайтесь прочь, злой старик! — рявкнул он, вскакивая с места. — Вон отсюда! И больше ноги вашей в моём доме не будет!
Толстой ошарашенно моргал. Возмущался, пытался объясниться, ссылался на дружбу...
— Никакой дружбы! — отрезал художник. — Моя жена умирает, а вы из неё материал для книжек добываете! Наглец!
Граф ушёл потрясённый. Вероятно, впервые в жизни кто-то назвал его наглецом в лицо. Да ещё по такому поводу!
Цена правды
Елизавета Августовна умерла 8 апреля 1888 года, на пятой неделе Великого поста.
«Страдания были невыносимы, и скончалась, как праведница, с улыбкой на устах», — писал Суриков брату в Сибирь.
Художник едва не сошёл с ума от горя. Больше года не брал кисть в руки, слонялся по дому как неприкаянный, по ночам бегал на кладбище и рыдал на могиле жены. Друзья опасались за его рассудок.
Толстой же... Толстой довольно скоро оправился от конфликта. И действительно использовал свои наблюдения в дальнейшем творчестве. Тема смерти молодой женщины не раз всплывала в его поздних произведениях, правда, без указания источников вдохновения.
Встречались ли они потом? Вряд ли. Суриков не был мстительным, но и забывать умел плохо. А Толстой... возможно, где-то в глубине души понимал, что художник был прав. Что в погоне за «правдой искусства» он зашёл слишком далеко.
Обоим этот эпизод дорого обошёлся. Суриков потерял не только жену, но и веру в человеческую порядочность. А Толстой лишился зеркала, в котором увидел собственную душу и ужаснулся отражению.
А как считаете вы: был ли прав художник, когда выгнал великого писателя? Или Толстой просто честно служил истине, пусть и ценой чужих слёз?