Мне тогда было двадцать два, и я всерьёз считал, что поймал удачу за хвост. Днем я учился, причем не где-то, спасибо папеньке, а на режиссерском, вечером рубился в видеоигры, собирая на стримах неплохие донаты, а по ночам, чтобы не тратить время зря, подрабатывал сторожем в старом заброшенном цирке. Все мечтал накопить на профессиональную камеру, которая стоила как крыло самолета, так что любые деньги мне были не лишними. Да и, говоря опять же откровенно, платили мне за работу сторожем очень прилично, потому как место это было (снова спасибо папеньке) что называется «блатным».
Здание цирка стояло на отшибе, куда не всякие таксисты доезжали. Когда-то это был роскошный почти дворец, построенный еще при Советах, весь в стиле Ампир с кучей колонн и разных статУй. Парковая территория с обязательными фонтанами и гипсовыми пионерами прилагались.
Но в конце 80-х случилась трагедия. Прямо во время выступления замкнуло проводку и купол цирка вспыхнул единым махом, а за ним огонь распространился и дальше по зданию. Говорили, что за каких-то минут 10 здание едва ли не до тла выгорело, погибших было… Тьма короче. Человек 50, если верить официальной статистике, из них около 30 были детьми.
После трагедии восстанавливать цирк не стали. Сперва денег не хватило, потом началась чехарда с бумагами и дележки земли, потом разруха в стране, потом… В общем, как это обычно и бывает, пока люди сваливали друг на друга ответственность, здание так и стояло на балансе, потихоньку догнивая и превращаясь в руины. В последние годы, несмотря на просьбы людей восстановить исторический объект, администрация города отвечала коротко «Нерентабельно». И угрожала все снести. А пока не сносили, посадили охранника, чтобы малолетние идиоты или бомжи не поубивались.
Ну, вот я и сидел, два через два меняясь со сменщиком. Дежурили мы исключительно по ночам, черт его знает, почему. Из-за удаленности от города и дороги, дежурства проходили как по маслу – желающих покуролесить в наши края просто не заносило, так что я заступал на смену, читал учебники, играл на телефоне, пару раз за ночь обходил периметр и… Ну, все. Внутрь здания я не ходил, это, во-первых, не входило в мои обязанности, а во-вторых, было незачем. Ночью без фонарика туда физически нереально было попасть, а с фонариком я и из своей будки любого нарушителя бы срисовал в два счета. Но, повторюсь, никто и не пытался.
Пока на мою тихую и спокойную работенку не обратили свои взгляды мои же друзья.
Нет, никто мое место у меня отнимать не планировал. Просто я ж говорил, что с режиссерского. Ну, вот и друзья у меня были творческие, или, вернее будет сказать, блогерские. Они на ютубчик всякую чушь снимали про заброшки, паранормальные дома с привидениями, и прочие байки нашего двора. А в здании цирка все сошлось – и легенд о нем было полно, и само здание вызывало душевный трепет, ну, и я еще там работал, то есть в теории договориться о съемках проблемой бы не стало. Грехом было бы упустить такую чудную возможность.
Я поначалу отнекивался. Дружба дружбой, но потерять рабочее место мне очень не хотелось, а в контракте четко было прописано – никого не пускать. Но под общими уговорами сдался и просто позвонил начальству, мол, так и так, можно? И на удивление получил положительный ответ. Начальство только попросило не вандалить, граффити по стенам не малевать, ну, и не убиться по дороге. А в остальном мне выдали полный карт-бланш.
Обрадованные этой новостью друзья шустро распланировали свои роли, натащили всякого оборудования в мою сторожку, какие-то планы достали, каких я – сотрудник этого места – в глаза не видел. Мне было пофиг. Ну, разве что немного интересно, потому как внутри здания я, как уже говорил, не был ни разу. Всё же здание большое, двухэтажное, с галереями, гримёрками, раздевалками, подвалом и огромной сценой в центре. Когда-то оно жило, пахло гримом и жареным сахаром, заполнялось людьми, а теперь вот стоит, как пустая гнилая раковина, в которой только ветер да оседающая пыль.
С разрешением и ключами, вошли мы напрямую через парадный вход, ни от кого не скрываясь и не пытаясь прятаться. Писали камеры, мигали ручные фонарики, принесенные больше для антуража, чем для реальной подсветки, жарили на все доступные ватты прожекторы, выставляемые перед каждой новой сценой, ведущий хохмил или строил сложные лица в кадре, в зависимости от ситуации, я послушно скрипел дверями, хлопал куском ткани и всячески изображал нечисть. Было весело. Пока впереди не замаячила пресловутая сгоревшая сцена с разрушенным куполом.
Или нет. Все началось с марионеток.
Эти марионетки стояли прямо посреди манежа. В заброшенном цирке. Под куполом, которого давно уже нет в природе – вместо него тупо дырка где-то на высоте. Шесть марионеток в разных костюмах с цирковыми мотивами. У одной что-то вроде гимнастического трико, у другой балахон как у старого фокусника, третий вообще был в костюме клоуна, остальные почти голые, прикрытые какими-то рваными лохмотьями, которые только добавляли стрема. Но прикол был даже не в одежде.
Ну, то есть, поставить их туда прямо перед нашим приходом никто не мог, мы этого тоже не делали, значит это оставшийся с лохматых годов реквизит. Ииии… Деревянные марионетки, тканевая одежда, а сверху больше 30 лет это все поливают дожди, засыпает снег, ветер свистит и прочая погода. Представляете, что там должно было остаться? А куклы были целыми. Я бы даже сказал, новыми.
Подвешены они были прямо по центру манежа, не под потолком, а… Ну, как будто они там стоят, слегка болтаясь на старых пожелтевших тросиках. Кто-то из парней нервно пошутил про «жуткую детскую ёлку», и мы натужно засмеялись. Ведущий демонстративно, на камеру, подскочил и дернул за тросик ближайшую куклу — та плавно качнулась и замерла, уставившись слепыми глазами в сторону кулис.
— Ты, главное, не сломай, — сказал я тогда. — Начальство запретило ломать реквизит.
— Да не парься, их тут явно кто-то такой же как мы оставил, — отмахнулся ведущий. — Типа антураж. Мы такое видели уже, на одной даче в Лыткарино было прям один в один. Считай, что это не собственность цирка.
Я ничего не ответил, хотя внутри уже начало свербеть. Было в марионетках что-то не то. Я никак не мог поймать это ощущение, оно прокатывалось по пищеводу вместе со слюной колючим ежиком, забывшим втянуть иголки. Казалось, что марионетки все же… местные. Как будто это у нас нет права стоять на древнем, почти сгнившем манеже, а у них – есть.
Мы продолжили съемку. Парни красиво выставили свет, какие-то даже поп-фильтры воткнули, чтобы рассеять лучи и придать картинке загадочности, ведущий шагнул на манеж, раскинув руки в шутливом приветствии, и начал накидывать какой-то текст, пока остальная часть команды бегала и суетилась вокруг…
Тут надо сказать, что наша съемка мокьюментари не предполагала, это был полноценный фильм, со всей спецификой процесса, пусть и выполняемый в полевых условиях голодным студенчеством. Поэтому народа вокруг было довольно много – несколько операторов, звуковик, пара световиков, режиссер, как и полагается, ведущий, я вот в сторонке… Поэтому мы не сразу поняли, что играющая откуда-то со стороны кулис музыка – типичный цирковой марш, приправленный нотками тревожных хрипов – воспроизводится не кем-то из нас.
Хриплая, пронзительно фальшивая музыка. Такие мелодии крутили в детских шкатулках, которые надо было заводить ключиком, или в старых шарманках, из которых вылетала голова клоуна. Звук этот, если прислушаться, был… живым. Не как воспроизведение фиговой записи, а, ну, как будто где-то за кулисами тихо шуршит граммофон, скрипит тонкая иголка по старому винилу.
Все замерли. Даже ведущий, который секунду назад что-то там кривлялся перед камерой, теперь просто стоял и смотрел вперёд.
- Кто..? – как-то нервно каркнул режиссер, оглядываясь по сторонам, но ему, разумеется, никто не ответил. Звуковики только плечами пожали, а остальные были заняты тем же нервным разглядыванием темных портьер и скрытых тенями ниш.
А потом прозвучал голос.
— Представление начинается. Актеров просим выйти на сцену.
Голос этот был тоже не отсюда, не из ситуативной реальности, окружающей нас современной техникой и руинами цирка. Механический, как у заводной куклы, он отчетливо отдавал скрипами и треском сломанного передатчика. Но среагировать мы не успели, потому что…
Марионетки на манеже задвигались. Медленно. Осторожно. Судорожно. Одна подняла руку и изогнула её вверх, как будто приветствовала кого-то в темноте. Другая поклонилась. Клоун сделал шаг — прямо вперёд – и крутанулся на месте в пол-оборота. Тросики при этом не натягивались и не разматывались, а как будто сами «поддавались» этому движению, скользя где-то в темноте купола.
И в ту же секунду наши ребята тоже начали двигаться.
Один вскинул руку, как марионетка. Второй дернулся вперёд, сделав такой же неловкий шаг. Третий извернулся в попытке покрутиться. Остальные захихикали, мол, очень смешно, спасибо, но как-то очень быстро поняли, что происходящее – явно не шутка.
Я не знаю, что чувствовали другие. Я могу говорить только за себя. Так вот, когда странное движение марионеток захватило и меня, я впервые почувствовал каково это, когда тело мое мне больше не принадлежит. Оно и не принадлежало. Я неизвестно как, непонятно, какими силами, оказался заперт внутри своей головы не в состоянии собрать конечности или как-то повлиять на происходящее.
Я даже испугаться не мог, настолько был в ступоре. Всех этих наклонов, поворотов, махов руками и жутких гримас, очевидно обозначающих улыбки, просто не могло существовать в реальности, потому что… ну, не могло. Это мое тело, я в нем главный «пилот»! Но марионетки двигались, и я двигался вместе с ними, как и все мои приятели. Их лица тоже были перекошенными от шока, а тела также повторяли движения марионеток против их собственной воли.
Знаете, что было самым страшным во всем этом? Невозможность закричать. Горло сдавило спазмом такой силы, что даже дышалось с трудом и через раз. Сбросить наваждение, или что это было, силой воли? Проще уйти в затяжной обморок, чтобы хотя бы перестать смотреть на происходящее своими же глазами, но без шанса отвести взгляд.
А потом наш ведущий… взлетел. Вернее, сначала взлетела одна из марионеток, та самая, в костюме клоуна, а следом за ней и наш товарищ. Буквально, просто поднялся в воздух без каких-то тросов или приспособлений, повинуясь все той же прОклятой воле деревянной марионетки, и завис там, под самым куполом.
Одна из камер упала на пол, разлетаясь на осколки и нарушая ритм циркового марша. Марионетка, глумливо провернувшись в воздухе еще пару раз, резко спикировала вниз на своих тросиках.
У ведущего тросиков не было. Но он все еще повторял все движения жуткой куклы.
Он упал. С жутким хрустом впечатываясь в гнилье и проеденное насекомыми дерево. Этот треск в моих ушах перекрыл даже раздражающую, никак не замолкающую мелодию.
- А теперь реквизит исчезает. Номер завершен. Аплодисменты, - продекламировал механический голос из-за кулис, и тело нашего товарища… исчезло. Вместе с марионетками. Прямо у нас на глазах. Просто исчезло и все, в никуда, как стерли.
И наступила звенящая тишина.
***
Никто из нас не кричал, никто не бегал, все стояли, как вкопанные, каждый в своей парализованной точке, хотя «в тела» нас уже вернуло. Я смотрел на место, где только что лежал наш ведущий, и не мог поверить даже не в то, что его больше нет, а… Ну, вообще во все, что только что с нами произошло. И то, что вокруг не осталось ни следа от произошедшего – ни крови, ни вмятин, ни даже пыли, поднявшейся от удара – осознанию никак не помогало. Перед нами был просто манеж. Старый, сгнивший, со следами жизнедеятельности природы и мимо пролетающих птиц. И все.
Первым зашевелился наш оператор. Он зачем-то прошептал: «Это же монтаж, да? Ну, скажите, что это монтаж…» — и посмотрел на меня с такой надеждой, как будто я мог сейчас нажать на стоп-кадр и вернуть всё обратно. Я отрицательно покачал головой, сам до конца не веря, что вот это всё — не сон, не розыгрыш, не дурная галлюцинация.
А потом мы побежали, так быстро, как только могли. Побросав оборудование и реквизит. И, это, врут в кино – никто из нас не кричал истерически, не падал и не оглядывался назад. Мы просто молча, быстро, бежали прочь изо всех сил из места, которое уже убило нашего друга и в любой момент могло убить нас.
Сторожка в тот момент казалась мне самым надежным убежищем в мире. Я рвался туда всеми фибрами своей души, в свет и тепло, в замкнутое – безопасное – пространство, где дверь запирается на ключ. Но даже когда мы добежали туда и закрыли двери, долгожданного спокойствия не пришло – так и сидели молча, уставившись кто куда и старательно отводя глаза от оконного проема, за которым маячило здание цирка.
Заговорить получилось только через пару часов, причем сразу по делу. Режиссер коротко бросил «Надо звонить». Но почему-то не уточнил, кому. Скорая? Полиция? Пожарная? Кто из этих служб мог бы помочь нам с тем, что у нас друг, на минуточку, исчез? Но все равно мы начали хлопать себя по карманам, медленно осознавая, что все сумки и вся техника остались там, в зале с манежем.
Городской стационарный телефон тоже не отвечал – толи в силу того, что за окном было хорошо так заполночь, толи просто был давно и благополучно отрезан от обслуживания. Чтобы как-то разбить тревожную тишину, мы включили старое радио и ждали, пока время тянулось, как резина. Разошлись только утром, когда приехал сменщик, а с ним вместе и машина такси, в которую все загрузились также молча, не глядя друг на друга. Мы даже не прощались.
А потом до меня, как и до других, дошло, что нашего ведущего никто даже не пытался искать. Мы – потому что не знали, как объяснить, что он вообще пропал. А остальные? Ни родители, ни его девушка, ни другие друзья – его не искал буквально никто. Я даже специально позвонил его маме, попытался ненавязчиво промониторить обстановку, но… ничего. Она не переживала, не спрашивала ни о чем, и в целом у меня сложилось такое впечатление, что она даже, ну, не понимает, о чем я.
Тишина стояла и в социальных сетях, и в тех проектах, где он участвовал, как будто его вырезали из мира. Не только физически, но вообще. Даже на фотографиях, что были у нас с прошлых встреч, он стал каким-то размытым. Не в смысле "исчез", а будто всё это время был на заднем плане, случайным человеком, на которого никто не обращал внимания. Примерно та же история была и с его каналом – в роликах он выглядел посторонним, случайно попавшим в кадр.
А самым стремным было то, что хочешь – не хочешь, а вернуться на манеж было нужно. Оборудование, которое мы в спешке побросали, было не нашим и стоило примерно дофига, его нужно было вернуть туда, где взяли. И сделать это должен был я просто потому, что никто другой на территорию без разрешения зайти не мог. И не хотел.
Все эти дни с момента пропажи нашего ведущего я продолжал работать. Выходил на смены, кружил по периметру, но ни шага, ни взгляда в сторону входа в здание цирка сделать даже не пытался. А пришлось.
Знаете, я даже надеялся, что что-то случится. Больше подсознательно, конечно, но ждал, что вот-вот заиграет музыка, и марионетки отправятся в движение. Но внутри было тихо, темно, и только в самом куполе что-то поскрипывало - ветер гулял между металлических рёбер перекрытий. Я ждал, но ничего не произошло. Ни мелодии, ни шагов.
Забытые вещи я перетаскал довольно быстро. Призраки, марионетки или другие мистические штуки меня так и не потревожили. А вот оборудование, точнее камеры – да. Потревожили еще как. Они не записали ни кадра с момента нашего прихода в зал – на этом месте согласно таймингу на всех трех камерах была просто темнота.
Говоря откровенно, чего-то подобного я и ждал. По крайней мере оторопи у меня отсутствие видеоряда точно не вызвало. Но сначала я, как идиот, честно попытался найти хоть какие-то технические объяснения. Причем сразу всему, включая события на сцене. Ну, мало ли. Может, старое оборудование сработало, или вообще пранк какой-то? В конце концов люди просто так не пропадают на глазах у других людей. А если и пропадают, значит где-то кто-то о чем-то подобном должен был упомянуть. Хотя бы разочек.
Потом долго гуглил, потом сидел в читальных залах городской библиотеки, и перебирал статьи, заметки, даже жалкие ксерокопии из архивных сводок за те годы. Ничего. Про пожар — да, писали. Про погибших упоминали скупо, почему-то без имен. О персонале вообще только одна строчка осталась: "частично погибла труппа".
Напоследок, крупно обломавшись по всем фронтам, я пошёл туда, куда нога современного человека, приученного к автоматизации интернета, обычно не ступает — в городской архив, в отдел культурных учреждений, где на металлических стеллажах покоятся пыльные папки с планами зданий, актами обследований и прочими бумагами, которые хранятся там, похоже, просто из вредности и любви некоторых личностей к бюрократии.
Информации на этих пыльных полках оказалось чуть больше, хотя полезного в общем остатке было ровно столько же, сколько и везде. Единственным плюсом оказался список сотрудников цирка, неизвестно зачем вписанный в архивные бумаги. Вторым плюсом оказалась быстрая инфа о том, кто из сотрудников жив, где находится и как его найти. Минус был в том, что такой человек нашелся только в единственном экземпляре и был уже глубоким стариком, к тому же не артистом, а просто работником сцены.
Но я все равно поехал, заранее сокрушаясь, что дозвониться до старика не получилось.
Дом стоял в тени давно не крашеного забора, в палисаднике росли чертополох и смятый бурьян. Казалось, этот уголок давно вычеркнули с карты, но дымок из трубы давал понять, что дом все же обитаем. Сам старик – Герасим Платоныч, если верить картотеке – встретил меня неприветливо, даже настороженно. Выглядел он древним и неухоженным, под стать дому, но глаза на покрытом сеткой морщин лице смотрели остро и внимательно. Я бы даже сказал, прицельно.
- За цирк спрашивать будешь? – сразу спросил он, не дожидаясь ни моих вопросов, ни простого вежливого приветствия. – А я знал, что рано или поздно кто-то явится. Ну, заходи, раз явился, - и посторонился, освобождая дорогу внутрь дома.
А внутри… Пахло пылью, аптекой и почему-то железом. Единственная комната могла бы стать мечтой какого-нибудь мальчишки радиолюбителя – все свободные поверхности и даже пол в ней были завалены разными чертежами, папками с чертежами, газетами с еще большим количеством разных микросхем и плат, и разным металлическим хламом. С трудом старик расчистил для меня стул, а сам упал в старое кресло, и ухмыльнулся.
- С чего бы начать… В общем, это всё мы сделали, пацан. Своими руками. Тогда это казалось… прорывом. Да оно и было прорывом. Новая система автоматизации! Всё должно было быть как в тех фильмах про будущее: сцена, живущая своей жизнью — с датчиками движения, направленным звуком, полом на микровибраторах. Всё должно было синхронизироваться через единый блок управления. Артисту нужно было только шагнуть, ступить на платформу - всё вокруг приходило в движение. Свет, музыка, даже куклы. Особенно куклы.
Самое забавное, что никто из участников представления до конца не знал, как оно работает. У все был свой кусок мозаики, цельную картину видел только худрук. Ну, и зритель, но уже готовый результат. Номер тот обожали безумно, даже из-за границы приглашения присылали, да не вышло – демонтировать нужно было все, включая полы на манеже.
— А что это был за номер? Что-то вроде гипноза? – прервал я стариковские словоизлияния.
— А никто толком и не понимал, как это работает. Люди в зале будто замирали. А артисты… — Он замолчал. — Потрясающая синхронность, да. И, знаешь, пацан, что скажу. Не было это результатом тренировок. Они просто выходили на сцену и двигались, а с ними вместе двигались и марионетки.
Как бы странно или дико это не звучало, думается мне, что в тот вечер номер дошел до финала. Настоящего финала. Клоун у нас тогда, хороший был, Пэлле. Он делал номер с классическим исчезновением. Там ничего сложного – просто дым и опускающаяся платформа. Только вот вся наша система почему-то именно на нем и заглючила, ну, или наоборот, сработала слишком хорошо. До того, как начался пожар, Пэлле сделал свой трюк, но, я клянусь, внизу под манежем его не было. А потом пропали и марионетки, тоже сами. Зрители начали аплодировать, думали, что это тоже трюк, но мы-то знали, что ничего такого в плане не было! А потом начался тот самый пожар.
Я сидел и совершенно не понимал, какие вопросы мне нужно задать. Ситуация не то, что не прояснялась – она запутывалась так, что в пору было звать профессиональных вязальщиц, мастериц в распутывании сложных клубков.
- Раз ты тут сидишь, значит оно повторилось? – снова неприятно ухмыльнулся старик. Я глупо моргнул, окончательно потерявшись. – А что, думаешь, ты первый такой умный? То, что об этом в газетах не печатают, не значит, что подобного больше не было. И все, как один, потом ко мне за ответами приходят, к единственному живому свидетелю. Я тут как памятник, блин, паранормальному искусству.
- И что? Ответ есть? – спросил я потому, что спросить что-то нужно было.
- А тебе какой? Если официальный, то нет. А если размышления старческие желаешь, то… Вы случайно включили петлю. Чтобы представление началось, нужно соблюсти условия – публика, манеж, кто-то на арене. Тогда цирк будет продолжаться, а фокус с исчезновением повторяться снова и снова. Судя по тому, что ты – вот он, живой, сидишь передо мной, клоуном был кто-то другой. Он и исчез. А ты, и те, кто был с тобой, засчитались петлей за зрителей.
- А почему камеры ничего не записали?
- А камеры вне зоны действия петли. Она их, как бы это сказать, не видит. То, что на манеже – оно вне времени, оно учитывает только то, что было «тогда» и никогда «сейчас». Проще говоря, камеры не часть представления.
- А пожар? – зачем-то спросил я, и сам удивился тому, как жалко прозвучал мой голос.
- А пожар в петлю не входит. Это, если можно так сказать, последствие. То, что запустило петлю, перегрузило систему. Слишком много команд, слишком много нагрузки. Всё сразу начало работать: звук, вибрации, куклы, свет, пропавший клоун... В хаотичном порядке. И, видимо, что-то там коротнуло, что вызвало такую вот реакцию. Я ж говорю – последствие… - старик устало прикрыл веки, как бы намекая, что мне уже пора. Но я не мог не задать последний, самый волнующий меня вопрос.
— Почему номер повторяется?
В этот раз Герасим Платоныч заговорил не сразу, сперва посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом. Потом кивнул на завалы папок и документации.
— Потому что его не выключили. Понимаешь? Управляющий блок остался внутри, под сценой. Его не отключили, потому что боялись входить после пожара. И вот теперь, когда кто-то заходит внутрь, система – то, что от нее осталось - это видит. Думает, что начался новый номер. И запускает всё заново. Только с новыми участниками.
Он замолчал, а я все сидел, пытаясь осознать, что всё это значит, пока не набрел на последний, самый очевидный вопрос.
- А… а выключить?
- А вот этого я уже не знаю. Может, нужно, чтобы кто-то довёл представление до конца. Без падений. Без смерти. С идеальной мизансценой. А может и никак, - старик устало махнул рукой, откровенно выпроваживая меня из гостей. – А может и не нужно ничего отключать. Вон снесут здание, возведут на его месте очередной супермаркет, и все счастливы будут.
***
Если вы думаете, что сейчас будет какой-то душераздирающий финал или сложные испытания героя – вы ошибаетесь. Я не герой. Я… не сделал ничего. Ну, почти.
Все, на что меня хватило – это вернуться туда еще раз и метко плюнуть на руины манежа. Не самое героическое действие, правда? А на следующий день я написал заявление и просто ушел, по-английски, ни с кем не прощаясь.
С оставшимися товарищами мы никогда не вспоминаем эту историю. Откровенно говоря, мы больше вообще не общаемся. Я только краем уха слышу периодически, что кто-то из них запил, кто-то ушел из кино, а кто-то подался в экстрасенсорику и на полном серьезе уверен, что говорит с мертвецами.
А у меня все в порядке. Я все так же учусь, скоро уже закончу, подрабатываю, где придется, и просто живу. Как могу. Потому что, а что еще мне остается?
________________________________________________________
*Понравилась история? Смело поддерживайте автора лайком, подпиской и комментариями. Я открыта для диалога и с удовольствием выслушаю ваши идеи, мысли и пожелания.
*Поддержать меня и канал материально можно через кнопку «Поддержать» или напрямую: 2202 2032 1606 5799, сбербанк. Донат не является обязательным, но значительно ускоряет время выхода новых роликов и увеличивает их длительность😜