От имени истины
Китайская традиция утверждает, что Конфуций (Кун Фу-цзы)[1], один из самых почитаемых и великих китайцев всех исторических эпох, родился в 551 и умер в 479 до Р. Х. в приморском княжестве Лу на северо-востоке Китая (современная провинция Шаньдунь), что приходится на последние десятилетия периода Чуньцю, Весны и Осени Восточного Чжоу. Это было переходным периодом в китайской истории, когда перед лицом неумолимо надвигающегося цивилизационного кризиса, воплотившегося в следующем периоде Джаньго, Сражающихся Царств и достигшего своей кульминации в Циньской Империи, возникают разнообразные философские школы и течения, стремящиеся изложить свое мнение о природе вещей — одни, чтобы вернуться к истокам Традиции (Моцзы, Лаоцзы), другие (как легисты) — чтобы, напротив, заложить основы радикально нового мировоззрения, порывающего с прошлым (точнее, вечным) компонентом китайской культуры. Среди этих насыщенных и разнообразных течений Конфуций и его учение приобрели (хотя далеко не сразу) центральное значение, став магистральным явлением китайской цивилизации, вплоть до того, что саму эту цивилизацию подчас отождествляют с Конфуцием и называют конфуцианской.
Конфуций воспринимает время, в которое он живет, как период катастроф, требующий глубинной реакции со стороны мыслящего китайца, то есть мудреца, сосредоточенного на осмыслении бытия, общества, мира и истории. Так Конфуций выстраивает свою систему мысли, главным моментом которой становится возвращение к Традиции и следование путями древности. Эта система основана на полном приятии того, что можно назвать классической парадигмой китайской мысли — философии Инь/Ян[2], учения о пяти элементах, возвышения фигуры сакрального Императора как синтеза общества и космоса, «совершенного человека», центральности Дао как недвойственной сущности Инь/Ян и Дэ, как проявление ускользающего и неосязаемого Дао в конкретной и ясно видимой добродетели. Поэтому Конфуций, по справедливому замечанию М. Гранэ[3], никогда не употреблял формулу «Я знаю, что …», но всегда только «Мне сообщили, что…», так как он неизменно ссылался на Традицию как на высший авторитет и истинный источник знаний.
Конфуций составляет классический канон из тех произведений, который должен изучить каждый китаец, стремящийся реализовать свой культурный и социальный потенциал; он включает в себя «Книгу песен» («Ши цзин»), «Книгу Преданий» («Шу цзин»), «Книгу Перемен» («И цзин»), книгу «Ритуалы» («И ли» и «Ли цзи»), а также утраченный ныне древний трактат о музыке. Кроме того, сам Конфуций переработал «Летописи царства Лу» («Чюнь цю»), снабдив их своими комментариями. Спустя несколько столетий после смерти Конфуция его собственные изречения и истории из жизни (возможно, частично апокрифические) были объединены в сборник «Луньюй»[4], ставший одним из главных текстов конфуцианства. Конфуций настаивает: мудрость состоит в следовании путями древних, а не в создании чего-то нового; только через возврат к вечной истине можно усовершенствовать настоящее. Поэтому смысл любой созидательной реформы сводится к реставрации высших образцов священной Древности, к строгому следованию путям предков, к возвращению к вечным истокам.
Но такая классическая консервативная установка предполагает неустанный труд и высшую степень активности: Августейшие правители и пять Императоров, создававшие основы сакрального порядка, неуклонно и безостановочно трудились на благо Империи и людей, а основатель династии Ся Юй Великий вообще провел всю жизнь в тяжелых трудах на благо общества, принеся этой цели в жертву семью, личное благополучие, здоровье и те почести, которые полагались ему как Императору. Чтобы соответствовать вечному порядку, — Дао и Дэ, — необходимо усиленно и напряженно работать — в первую очередь, над воспитанием благородства, чести, характера, ума, чувств, знаний и обрядов, так как обряды, ритуалы и церемонии суть проявления порядка мира. Отсюда вытекает типично конфуцианский принцип гармоничного сочетания созерцания и действия, тесно связываемых воедино в контексте классической китайской традиции. Дао, тайный путь мироздания, относящийся к созерцанию, и Дэ, добродетель, сопряженная с благими поступками и активным утверждением гармонии и справедливости, не только не противопоставляются друг другу, но оказываются немыслимыми и невозможными друг без друга. Поэтому совершенно неверно сводить конфуцианство лишь к требованиям соблюдения ритуалов и конформизму в отношении установленных церемониалов. Конфуций настаивает на строгом следовании сакральной традиции во всей ее полноте — от метафизического измерения, воплощенного в нормативе «совершенного человека» (жэнь), до конкретных продуманных и упорядоченных, этически и ритуально обоснованных и выверенных действий. При этом Конфуций отдает должное и наиболее скрытым формам знания, сопряженным с молчанием. «Хотел бы не говорить», любит повторять он, намекая на невыразимость последних истин, уходящих далеко за пределы формальных внешних действий (в том числе речи). Высшей церемонией является церемония сосредоточенного молчания. Ученик Конфуция Цзыгун спросил его: «Что же тогда мы сможем передать, если вы не будете говорить?» Конфуций ответил: «А говорит ли Небо что-нибудь? Но чередуются в году сезоны. Рождается все сущее. А говорит ли Небо что-нибудь?»[5] Это высказывание вполне могло принадлежать крайнему даосскому мистику и духовидцу. Равно как и «не-деяние», у-вэй, Конфуций ставит выше всякого действия, что также соответствует классическому китайскому представлению о таинстве Центра.
Исправление имен
Другим важнейшим аспектом конфуцианства является учение об «исправлении имен» (чжэн мин —正名). «Главное — сделать верными наименования», эти слова считаются основой учения Конфуция. Здесь речь идет о фундаментальном онтологическом понимании слова, имени (мин), которое берется не как знак, пассивно отражающий вещь, но как волевое приказание, как императив. Гранэ справедливо говорит, что китайский язык, не имеющий ни частей речи, ни флексий, ни управлений, мыслится как язык онтологического онтогенетического императива. Любая фонема и, соответственно, любой иероглиф имеет характер модального высказывания, приказания, пожелания или, по меньшей мере, мольбы. Царь, правитель и мудрец, говоря, приказывают вещам быть. Простолюдины, говоря, молят, чтобы нечто стало, надеясь и желая. Правильные имена — это совсем не точные соответствия означающего означаемому: это правильная артикуляция приказаний, осознанно и гармонично коренящихся в общей структуре традиции, философии и культуры. Назвать вещь строго то же самое, что вызвать ее к жизни. Поэтому в полном смысле слова речь — это прерогатива Императора и его уполномоченных. Мудрец, изрекая глубокие истины, становится высшим господином[6]. Поэтому истинное правление не может проходить в отрыве от мудрости, они родственны по своей природе: мудрость, святость, власть, слово, культура. Исправить имена значит восстановить полноту метафизической картины мира, расставить по местам слова как онто-логосы, как магические императивы/приказания. И если слова — еще до момента их произнесения! — в молчании сгруппированы правильно, в соответствии с ритмикой Инь/Ян, с духом Дао и формой Дэ, то они, будучи произнесены, вызовут правильные поступки, а те, в свою очередь, организуют общество и космос в соответствии с гармонией и истиной. Конфуций говорит: «Пусть мудрец не допускает ни малейшего легкомыслия в словах. Этого достаточно!»
Учение Конфуция часто описывается через четыре главные добродетели, которые он настойчиво рекомендует взращивать и культивировать всем тем, кто стремится стать настоящим человеком, полноценным носителем цивилизации (вэнь). Это
- жэнь (仁)— человечность, кульминация бытия и средняя точка между Небом и Преисподней, квинтэссенция Центра;
- и (義)— справедливость, мудрость, состоящая в том, чтобы «исправив имена», разместить все вещи в соответствии с их местом в сакральном порядке мира;
- ли (禮)— обряд, ритуал, церемония, этикет, представляющие собой нормативы действий, предписанных для всех тех, кто стремится жить в соответствии с Традицией и следовать правыми путями;
- чжи (智)— сознание, разум, способность различать и систематизировать наблюдаемые и ощущаемые вещи, процессы мышления, слова и поступки.
Эти четыре главные истины и добродетели конфуцианства строятся по иерархической схеме: от чжи через ли к и, далее, от и к жэнь, что является кульминацией мудрости. Можно описать эту последовательность как четыре момента образования и одновременно как четыре стадии административного возвышения, что в китайской культуре является тесно связанным между собой.
Горизонты сакральной человечности
Любому человеку и даже животным (как это явствует из текстов конфуцианца Сюньцзы[7]) присуща чжи (智), различающая сила сознания. Ци (сила дыхания - 氣) присуща стихиям, шэнь (жизнь生) — растениям. Чжи — третья ступень над ци и шэнь, которая является высшей ступенью для животных и других вещей, но низшей ступенью для человека. Человек наделен чжи, и это его начало. Но человек впервые доказывает свою принадлежность к человечеству только тогда, когда он начинает следовать обрядам, ритуалам, включается в структуры космической и социальной церемонии, ли (禮). В этом случае он не просто различает, но воплощает свое сознание в область действия, то есть доказывает свою человечность. Выше этикета и обряда находится и (義), справедливость, которая требует не только формального исполнения предписаний, но и искусного движения внутри установленных рамок, чтобы при необходимости подправить те или иные детали, несколько скорректировать в рамках допустимого ситуацию исходя из интуитивного и глубинного, сердечного постижения гармонии, хэ (和). Чжи есть у всех людей, в том числе и совершенно диких и не затронутых (китайской) цивилизацией, живущих за пределами Поднебесной. Ли присуще культуре и упорядоченному обществу, то есть цивилизации и государству. Это уже социально-политический уровень, включающий в себя как высшие, так и низшие слои общества, поскольку быть в обществе значит соблюдать ритуал и этикет, следовать правилам. И есть свойство высших людей, аристократов, ученых, людей культуры. Стремление к постижению и есть мотивация тонких душ, благородных людей и добродетель наилучших государственных деятелей. Кульминацией всего является жэнь (仁), тотальное развитие человеческих качеств, в полной мере свойственных лишь юнцзи (君子), совершенному человеку, персонификацией которого были великие Императоры Яо, Шунь, Юй. Реализовать человечность (жэнь) значит оказаться в абсолютном Центре, в точке Императора, в середине Мин Тан, в зоне Желтой Земли. Это же значит в полной мере быть посредником между Небом и Землей, быть Сыном Неба. Это — пик человеческого призвания и вершина социально-политической иерархии.
Такая иерархия четырех начал составляет особенность именно конфуцианской философии. Конфуцианство ставит ли выше джи, и тем самым отвергает претензии китайских софистов (логиков) на превосходство абстрактного рационализма и силлогических построений; без обряда и следования нормам, любая рассудочна порочна и несостоятельна. Конфуцианство ставит и выше ли, и тем самым отвергает учения легистов, настаивающих на верховенстве формальных законов и предписаний, в отрыве как от традиции, так и от духовной интуиции и живого сострадательного понимания блага. Оно ставит жэнь выше ли, подчеркивая, что главная задача заключается в постоянном самопреодолении, в выходе за все индивидуальные границы в область всеобъемлющей стихии Дао. Конфуций говорит: «честный человек все время стремится превзойти (кэ) самого себя». Это преодоление обращает человека к предельному горизонту Дао, в котором и воплощается вся полнота человечности, жэнь. Тем самым, понятие человечности выходит далеко за пределы не только «гуманизма» (что будучи понятием Европы Нового времени, вообще не может иметь никаких аналогов в традиционной цивилизации), но и антропоцентризма, поскольку под «человечностью» здесь понимается предельная концентрация сакрального императорского бытия-в-Центре. Поэтому сам Конфуций, намекая на апофатическую природу, говорит, что «не знает, в чем состоит жэнь»[8], не просто признаваясь в ограниченности своей мудрости, но выстраивая вектор предельной глубины, воплощаемой лишь через тонкие процедуры священного молчания.
Конечно, Конфуций говорит о том, что мудрец стремится окружить себя достойными и мудрыми существами, чтобы учить и учиться, расти и помогать расти другим, следовать Дао и Дэ и побуждать к этому других. Но сама судьба учения Конфуция показывает, что апелляция к жэнь не была истолкована как приглашение к созданию особой отстраненной общности религиозного толка (как в случае последователей Моцзы или даосов), а значит, это не соответствовало ни мысли, ни проектам самого Конфуция. Жэнь — это сакральный норматив, присутствующей в самом обществе, в государстве, в культуре, в цивилизации, в Китае как таковом. Он находится не вне общества, и не на его периферии, он не эксклюзивен, но инклюзивен: это внутреннее сакральное измерение того же самого общества, в котором живет китаец. Поэтому Конфуций мыслит себя самого и всякого мудреца исключительно в роли политического советника, министра и активного соучастника имперского правления. Не для того, чтобы получить почести и ресурсы; свое безразличие к этой стороне дела мудрец должен доказать на подготовительной стадии — через свое равнодушие к славе и богатству[9]. Человечность реализуется в Политическом именно потому, что само Политическое для китайца и есть сакральное, а самое сакральное в нем — его Центр, то есть Император. Поэтому мудрость и власть, философ и правитель составляют неотъемлемую пару истинной максимальной человечности, освещающей своими лучами все остальные слои общества — вплоть до самых низких.
Сам Конфуций в течение всей своей жизни стремился к участию в государственной деятельности, говоря: «Когда какой-нибудь правитель пригласит меня на службу, то у него в течение года уже станет лучше, а через три года он обретет успех…»[10] При этом успех он понимал в духе своей философии как упорядочивание общества в соответствии изначальным канонам и всеобщей гармонии (тяо).
Самое главное в Конфуции, что и сделало его учение синонимом Китая как такового в его культурно-философском выражении, и более того, было перенесено на иные общества Дальнего Востока (Корею, Вьетнам, Японию и т.д.) как квинтэссенция китайского влияния, заключалось в систематизации исконно китайского мировоззрения (онтологии дуновений) именно в тех пропорциях, которые могли искажаться со временем, но после Конфуция получили столь яркое и убедительное воплощение, что могли служить мерой исправления имен, как тело Императора Юя считалось мерой длины и универсальным образцом. Конфуцианство есть золотая середина, чжунъюн (中庸), где найдено оптимальное соотношение между мудростью и властью, обществом и политикой, религией и знанием, аскезой и социальной ангажированностью, подвигом и отстраненным размышлением, космосом и человеком, временем и вечностью. Конфуций сумел отразить в себе и своей философии сущность китайского Логоса. В этом его фундаментальная миссия в контексте китайской цивилизации.
Источники и примечания
[1] Полное имя Конфуция Кун Фу-цзы — это Цю (холм) Чжун-ни (второй из глины) из рода Кун. По китайским источникам, Кун Фу-цзы родился в пещере в недрах глиняного священного холма, куда его родители совершали паломничество.
[2] Тема Инь/Ян была центральной в еще одной философской школе Древнего Китая — Инь ян цзя, которая строила свое учение на тщательном анализе Инь/Ян диалектики. Некоторые теории этого направления были интегрированы в конфуцианство и даосизм, представляя собой также ортодоксальное направление в структуре китайского Логоса. Нидэм Дж. Происхождение и развитие теории Пяти элементов: Школа натуралистов (Иньянцзя) и Цзоу Янь // Китайская геомантия. СПб.: «Петербургское востоковедение», 1998.
[3] Гранэ М. Китайская мысль от Конфуция до Лаоцзы. Указ. соч. С. 321.
[4] Переломов Л. С. Конфуций: «Лунь юй». М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1998.
[5] Гранэ М. Китайская мысль от Конфуция до Лаоцзы. Указ. соч. С. 323.
[6] Гранэ пишет: «Мудрецы наделили правильными названиями все существа. Своего рода магический реализм находится у основания теории наименований, также как и у основания теории диалектических парадоксов». Гранэ М. Китайская мысль от Конфуция до Лаоцзы. Указ. соч. С. 303.
[7] Феоктистов В. Философские трактаты Сюнь-Цзы. Исследования, перевод, размышления китаеведа. М.: Наталис, 2005.
[8] Гранэ М. Китайская мысль от Конфуция до Лаоцзы. Указ. соч. С. 326.
[9] «Кто направил свою волю на Дао, но стыдится своей плохой одежды или скверной еды, с тем говорить не стоит», - говорит Конфуций. Гранэ М. Китайская мысль от Конфуция до Лаоцзы. Указ. соч. С. 324.
[10] Гранэ М. Китайская мысль от Конфуция до Лаоцзы. Указ. соч. С. 322.