Приветствую вас, друзья! С вами канал «Хотите Знать?» и я, его автор, Леонид Блудилин.
Начало войны. До победы — ещё долгие, почти бесконечные четыре года. Любопытно перечитывать письма немецких солдат и наблюдать, как меняется тон их рассказов: от лихой бравады — к зарождающейся тревоге, а затем и к откровенной панике. Это чтение завораживает.
Ефрейтор Эрих Щутковский
«Я не мог себе и представить, что мы двинемся войной на Советский Союз. Когда я впервые взглянул на карту, на необъятные просторы России, мне вспомнилась судьба Наполеона, сломленного этой же землёй. Но вскоре я об этом забыл. Позади нас была вереница побед, и никто из нас всерьёз не верил в возможность поражения. Нам сказали: всё закончится за две-три недели. Некоторые, более осторожные, говорили о двух-трёх месяцах. Один даже предположил, что всё это продлится целый год — мы его только высмеяли. "А сколько потребовалось, чтобы разгромить Польшу? А Францию? Ты что, забыл?» — вот как мы говорили тогда».
Военный водитель Бенет Сайзер
«Наступление продолжается. Мы непрерывно продвигаемся вглубь вражеской территории, без передышки меняя позиции. Страшно хочется пить, нет ни минуты, чтобы перекусить. К десяти утра мы уже были “ветеранами” — обстрелянными, измученными, но уверенными. Видели немало: покинутые врагом позиции, сожжённые танки и машины, первые пленные и убитые русские. Всё это становилось привычным быстрее, чем мы могли себе представить».
Унтер-офицер Гельмут Пабст
«Мы начали войну на Востоке, даже не завершив ту, что шла на Западе. А ведь история знает, к чему приводит война на два фронта. Германия уже однажды заплатила за это страшную цену».
Лейтенант 74-й пехотной дивизии
«Я уверен: через полтора месяца, ну максимум два, флаг со свастикой будет реять над Кремлём. Более того — до конца года мы не только расправимся с Россией, но и сокрушим англичан. Наш непобедимый вермахт скоро будет у ворот Москвы. До неё всего тысяча километров — сущие пустяки. Всё, что от нас требуется — ещё один блицкриг. Только мы умеем наступать так: вперёд, вперёд и ещё раз вперёд! За танками идём мы, оставляя за собой лишь пыль, обломки, осколки и смерть. От нас больше ничего не требуется».
Артиллерист Иоган Дансер
«Всё началось с трагедии. Едва мы перешли в наступление, как один из наших покончил с собой. Он зажал винтовку между коленей, вставил ствол в рот и нажал на спуск. Так для него завершилась война — и все ужасы, что с ней связаны».
Карл Фукс, командир танка 25-го полка
«Вчера, как и позавчера, мне удалось подбить два вражеских танка. Думаю, первая награда не за горами. На самом деле, на войне не так уж и страшно — русские бегут, как зайцы, а мы их догоняем. Все мы верим: победа близка. И она будет окончательной».
Лейтенант Гейнс Кноки, пилот Мессершмитта ME-109
«Эффект внезапности был поразительным. Одно из казарменных зданий вспыхнуло ярким пламенем. Взрывы переворачивали грузовики, срывая с них брезент. Внизу всё напоминало разорённый муравейник — русские метались кто куда. Полуголые “сыны Сталина” бежали под деревья в поисках укрытия, в одних кальсонах, спотыкаясь и теряя остатки достоинства».
Из записей начальника штаба ОКВ Гальдера
«После первого ступора, вызванного внезапным ударом, противник начал активные действия. Вдруг все головы, словно по команде, повернулись вправо — и мы увидели первого убитого русского. Он лежал на обочине дороги, словно воплощение самой войны: монголоидное лицо, изуродованное взрывом, окровавленный живот, обмундирование разорвано в клочья. Колонна замедлила движение, но лишь на мгновение. Мы продолжили путь. А я, под впечатлением от увиденного, откинулся на сиденье и долго молчал…»
Лейтенант Гельмут Риттген
«Пленных почти не было — никто не сдавался. Это не Польша и не Франция. Наш танк выстрелил весь боекомплект до последнего снаряда — такого я ещё не видел. Русские дрались ожесточённо, до последнего дыхания».
«С началом боёв в России изменилась сама сущность танковой войны. Советские КВ представляли собой новый уровень: броня, калибр, масса. Наши танки вдруг стали бесполезны против таких машин — они годились лишь против пехоты.
Чтобы бороться с этими стальными чудовищами, нужны были длинноствольные пушки большого калибра — иные средства уже не справлялись. Это был шок».
Майор, граф Йоган фон Кельманзик
«С самого начала бои, вспыхнувшие неподалёку от границы, были невероятно ожесточёнными. Затем мы столкнулись с системой обороны, известной как "линия Сталина". Русские выстроили её серьёзно и с расчётом. Нам пришлось напрячь все силы, чтобы прорваться.
Геббельс вещал о полном разгроме противника. Но правды в этом не было — фронт сопротивлялся, цеплялся за каждый метр земли».
«На уровне дивизии мы впервые за всё время ощутили, что поражение — возможно. Это был один из самых тяжёлых моментов всей войны для меня лично».
Военный корреспондент Артур Гримм
«Враг не мог остановить наше наступление, но отчаянно пытался заманить нас в крупные сражения. К счастью, наша разведка работала без сбоев — мы обходили ловушки ночными маршами.
Пехоту в поле заметить было почти невозможно: она исчезала в густых хлебах. Русские солдаты прятались в высокой пшенице, будто сама земля прятала их от нас».
«Перед нами простиралась равнина, местами пересечённая невысокими холмами. Редкие деревья, небольшие рощи. Листва покрыта толстым слоем пыли, словно в предчувствии беды.
Пейзаж казался монохромным: бурые поля, серые просёлки, тускло-зелёные рощи. Лишь редкие полосы золотистой ржи разбавляли унылый фон. Над всем этим — столбы чёрного дыма, поднимавшиеся от подбитых машин и горящих деревень.
Но самое страшное — не дым. Страшна тишина. Потому что выстрел мог разразиться из любой рощи, из-за любого куста. Даже из колосьев, казавшихся безмятежными».
Артиллерист противотанкового батальона
«Во время атаки мы подбили лёгкий советский танк Т-26. Когда подошли ближе, из башенного люка вынырнул по пояс русский и открыл по нам огонь из пистолета.
Позже мы узнали — у него не было ног. Их оторвало, когда снаряд пробил броню. И всё равно — он продолжал стрелять. Без ног. Без надежды. Но с последним упрямством».
Унтер-офицер Роберт Руб
«Вопрос о расстреле комиссаров вызывал у нас споры. Не все были согласны.
Был случай: мотоциклетный батальон уничтожил жителей деревни — мужчин, женщин, детей. Их сначала заставили вырыть себе могилы. Это произошло после того, как местные помогли русским устроить засаду — в ней погибло несколько наших солдат.
Это было не просто возмездие. Это было мрачное, звериное отчаяние».
Немецкий офицер — из разговора с военным корреспондентом Курцио Малапарте
«Мы почти не брали пленных. Русские дрались до последнего. Их упорство невозможно было сравнивать с нашим. Они не знали страха, не знали отступления».
Лейтенант Хортс Цовель
«Иногда мы не покидали танки сутками. Не потому что всё время шли бои. Были паузы — тогда можно было хоть немного прикорнуть. Мы спали прямо в танке: двигатель ещё тёплый, железо хранило остатки уюта.
Иногда выкапывали окоп под машиной и устраивались там. Так было безопаснее.».
Генерал Гюнтер Блюментрит, начальник штаба 4-й армии
«С самого первого столкновения стало ясно — русские сражаются иначе. Их поведение резко контрастировало с тем, что мы наблюдали у поляков и западных союзников. Даже оказавшись в полном окружении, они продолжали яростно обороняться.
Фон Бок подумывал остановить продвижение танковых группировок. Если бы это случилось, мы фактически отказались бы от кровью оплаченной победы, добытой в недавнем сражении. Это дало бы русским столь нужную передышку, позволив им организовать прочный оборонительный рубеж на линии Орша–Витебск.
Иначе говоря, это было бы стратегической ошибкой. На мой взгляд, мы и так слишком увлеклись выжиданием».
Военный лётчик Ганс-Август Фовинген
«Смоленск… Березино… Эти названия звучат как эхо далёких эпох. Здесь когда-то погиб великий завоеватель. Здесь закончился разгром его армии. Лишь произнеся их про себя, я словно заглянул в саму глубину истории.
Но нет, прошлое не повторяется. Мы живём в ином времени, и смысл этих мест — уже совсем другой. История не знает возвратов, она движется вперёд, как фронтовая колонна, не оглядываясь».
Фельдфебель Шифт, командир роты
«Мы давно стали похожи на подводников — с небритыми, заросшими лицами и руками, покрытыми коркой грязи. Последний раз мы стирали обмундирование… да кто его помнит? Мылись ли сами? Похоже, нет. Прошёл уже, должно быть, месяц.
Тела одеревенели от постоянного холода. Ноги и руки онемели, а вши жгут тело сильнее мороза. Где наши товарищи, сражавшиеся рядом, плечом к плечу? Многих уже нет».
Немецкий пехотинец
«И что, мне с винтовкой на русский танк идти? Да с таким же успехом можно встать к нему задом и пукнуть — толку будет не меньше. Даже мысль выстрелить не приходит в голову — лишь сидишь, съёжившись, как мышь под метлой, и молишься, чтобы тебя не заметили. От страха не можешь даже шевельнуться».
Унтер-офицер зенитного полка
«Сколько мы ещё здесь пробудем — зависит от успеха этой операции. Конечно, лучшее, что может с нами случиться, — это если нас погрузят в эшелоны и отправят обратно в Германию.
Но, скорее всего, придётся зимовать здесь. А что нас ждёт — никто не знает».
Йозеф Дек
«Повсюду — огонь и пепел. Русские перешли к тактике выжженной земли. Они применяют особые зажигательные мины. Их командование, похоже, решило повторить опыт 1812 года: оставить после себя лишь пепелища.
Как и тогда, армия Наполеона видела перед собой лишь горящие сёла, пылающие поля и разрушенные дороги. Мы — тоже».
Немецкий военный врач Антон Грюндер
«Я только сел за завтрак, когда начался настоящий ад. Всё смешалось — танкисты, артиллеристы, пехота — все бежали, кто как мог. Приказов не было. Паника захлестнула всех.
Техника замерзла и отказала, но, несмотря на хаос, нам удалось спасти большую часть медикаментов и оборудования. Мы держались поблизости от остатков роты. Те, кто отбился от своих, исчезали — и, как правило, без следа».
Лейтенант Георг Рихтер
«С каждым днём все больше солдат, оторванных от своих частей, продолжают брести на запад — усталые, измождённые, зачастую безоружные. Кто-то тянет на верёвке корову, кто-то в обеих руках тащит сетки, доверху набитые картошкой.
Погибших от налётов авиации и артобстрелов уже никто не хоронит. Страх и хаос вытеснили уставы и воинский долг. Войска, не привыкшие отступать, охвачены паникой.
Снабжение почти повсеместно прекратилось. Холод добивает тех, кто ещё на ногах. Раненые лежат на снегу, их некуда эвакуировать — тыл, как таковой, исчез. Армия рассыпалась на потоки, лишённые командования, дисциплины и цели.
Для танковой группы наступил, без преувеличения, самый тяжёлый период в её истории».
Генерал Гюнтер
«По всем признакам, перед нами маячила катастрофа: разгром и гибель 4-й армии. Но приказ — есть приказ. Части, уже начавшие отход, были спешно остановлены и развернуты обратно.
Армия готовилась принять последний бой.
И только чудо могло спасти её от полного уничтожения».
Министр вооружений Альберт Шпеер
«Мы искренне ликовали, празднуя победы нашей армии в России. Но тревожные мысли закрались в голову тогда, когда Геббельс неожиданно объявил всегерманскую кампанию по сбору тёплой одежды для солдат на Восточном фронте.
В тот момент стало ясно: произошло нечто, о чём нам предпочитали не говорить. Фронт трещал».
Офицер штаба Гудериана, Берн Фрейтек
«Поражение под Москвой стало ударом не только военным, но и моральным. Ощущение было двойственным: с одной стороны, мы уже тогда понимали — война практически проиграна. Победа теперь могла прийти только ценой титанических усилий, на грани невозможного.
С другой стороны, горечи добавляло то, с какой лёгкостью Гитлер смещал опытных, компетентных командиров. Он заменял их теми, кто лишь слепо выполнял приказы, не задавая вопросов. На смену военному профессионализму пришёл фанатизм».
«Мир затаил дыхание», — так заявил Гитлер 22 июня 1941 года, когда почти три миллиона немецких солдат начали наступление на Советский Союз. Операция «Барбаросса» стала самой масштабной военной кампанией за всю историю Третьего рейха.
Вдохновлённая лёгкими победами в Западной Европе, Германия рассчитывала на столь же стремительный успех. Но всего четыре месяца спустя Восточный фронт трещал по швам: боеспособность армий стремительно падала.
Наступление на Москву больше напоминало отчаянную игру ва-банк, чем заранее спланированную операцию. Не хватало всего — топлива, еды, зимнего обмундирования, но больше всего — времени.
Впереди оставались ещё три с половиной года кровопролития, поражений и гибели миллионов».
По материалам книги Роберта Кершоу «1941. Глазами немцев»
Автор статьи: Леонид Блудилин