В современном западном обществе буддизм принято считать чуть ли не самой толерантной, то есть "беззубой" и "травоядной" религией. Мол, у них такая Дхарма - то есть, их религиозный фундамент, - что им просто иначе никак нельзя. Они по вере своей обязаны быть добренькими и терпеливыми. И кто-нибудь обязательно добавит, как будто его что-то невольно на это толкает: "Ой! Да вы посмотрите на Китай - там же весь народ такие добренькие и терпеливые. Поэтому и управлять ими так легко, не то, что у нас".
Я не буду сейчас вдаваться в сложную историю Китая, чтобы показать, насколько далеко от здравомыслия пересказанное мной выше убеждение. Для этого нужно отдельный блог заводить. Укажу на другое, гораздо более серьёзное.
Итак, мы называем буддизм религией, значит признаём, что это именно религия, а не просто "молодёжные увлечения". Однако, если мы признаём буддизм религией, то мы должны признать, что в этой религии тоже есть свой фундаментализм - как и в любой другой религии.
Фундаментализм – это не такое уж социально-психологическое понятие. Оно подразумевает такое социальное явление, когда определённые по складу характера люди проявляют жёсткую приверженность к определённому набору идей и ценностей, которые воспринимаются ими как абсолютные истины.
Ключевая особенность религиозного фундаментализма - стремление его приверженцев вернуться к некоему идеализированному, то есть "чистому” состоянию веры, которое, по мнению фундаменталистов, было утрачено - давно или совсем недавно, это уже неважно. То есть, фундаментализм в религии - это не просто следование каким-либо традициям веры, а активная борьба за восстановление некого "истинного”, то есть, опять же, "чистого" состояния религии.
Психологически фундаментализм характеризуется:
- Категоричностью мышления – четкое разделение на “правильное” и “неправильное”
- Ригидной когнитивной структурой – неприятие альтернативных точек зрения
- Защитной агрессией – активное противодействие любым изменениям
- Идеализацией прошлого – представление о существовании некого “золотого века”, который ушёл в прошлое.
Среди современных буддистов весьма немало таких фундаменталистов. Причём, по моим наблюдениям, большая их часть - в западном мире, а не в аутентично-восточном. Впрочем, тут мой горизонт ограничен английским языком, так что далёкие острова в океане буддийской жизни мне могут быть просто не видны.
Различные современные искатели "изначальной Дхармы", "чистого учения Будда" и другие пуристы на Западе. Хоть с академическим образованием, хоть с блоггерским пониманием - все они, хотя и могут выглядеть как прогрессивно мыслящие буддисты, в действительности являются такими фундаменталистами.
Впрочем, у меня нет никаких сомнений, что такие же, но в более традиционной, консервативной форме, буддийские фундаменталисты есть и на Востоке. Они есть, потому что они были там и намного раньше. Об этом мне говорят многие древние буддийские тексты. В частности, я вижу, буквально, следы рук буддийских фундаменталистов при изучении Дхаммапады и рассказов к ней.
Вот, в очередном выпуске моего подкаста "Дхаммапада Наоборот" я обнаружил именно такой след. И я, пойдя по нему в обратную сторону, пришёл к такому пониманию рассматриваемого стиха Пакиннака-вагги, который фундаменталисты, из лучших, конечно же, как им кажется, побуждений, постарались скрыть.
Текст подкаста
... в следующем стихе — это расширенная шлока под номером 302, в ней на одну строфу больше, чем в обычной шлоке — я вновь вижу в ней иной смысл, нежели тот, что предлагает в ней увидеть классический религиозный комментарий. При этом я отчётливо понимаю, что этот «классический» смысл весьма красив и поэтичен. Однако такое понимание стиха, который предлагают нам монашеские переводы на английский, возможно, только если допустить некоторую грамматическую уловку, позволяющую изменить смысл одного выражения на прямо противоположный.
Да, я подозреваю, что тут скрыта именно хитроумная уловка. Без неё текст шлоки выглядит более стройным, но его смысл теряет дидактичность. В нём даже слышится какая-то нотка насмешки. Понятно, что в таком виде благоверные монахи, опасающиеся недопонимания среди англоязычной публики, оставить её не могли — и нашли способ, как превратить этот насмешливый учительский ответ, более соответствующий стилю китайских мастеров дзэн, в благообразный нравоучительный текст — всего-то нужно одно выражение превратить в его противоположность.
Похоже, я слишком запутанно говорю. Но я сейчас всё объясню.
(фонограмма — Бхаскар Сальве)
Итак, разберём эту шлоку во всех подробностях.
Duppabbajjaṃ durabhiramaṃ
Тут в обоих словах префикс «дур», означающий трудность, тяжесть чего-то, о чём говорится. А говорится тут о пабаджа — это буквально означает уход в духовное отшельничество, в монашество. И слово абхирама означает радость, которая, соответственно, труднодостижима.
Всё вместе звучит вполне понятно:
Тяжко отшельничество и радостями скудно,
Следующая строка:
Durāvāsā gharā dukhā
Здесь опять же префикс «дур» и слово «аваса», означающее жилище или жизнь в селении, а с префиксом это значит, что эта самая жизнь в селении трудна. И далее два слова как прямое сопоставление, то есть, буквально: гхара — это дукха. А гхара — это дом, домашнее хозяйство и, соответственно, домашние заботы, который — морока, мука, дукха.
Всё вместе, как не трудно понять, означает:
Тяжка мирская жизнь, домашние заботы — мука!
И далее две строки, которые вызвали напряжение религиозных авторов и заставили их пойти на уловку, о которой я сказал в самом начале.
Dukkhosamānasaṃvāso,
Dukkhānupatitaddhagū;
Два длинных слова, вернее, целых выражения, смысл которых грамматически понять тоже не сложно.
Дукхо-самаана-самваасо — тут дукхо-самваасо это по сути то же самое дурааваасаа, но в развернутой форме: дукхо — тяжела и неприятна, самваасо — это то же самое аваасаа, то есть проживание в каком-либо месте, с приставкой «сам-» становящееся длительным проживанием. А слово в середине — самаана, указывает, что речь идёт именно о совместном проживании, буквально проживании вместе с другими, такими же, как ты, равными тебе. В общем, просто совместное проживание… Но не всё так просто оказалось для благоверных. Через минуту я это объясню.
Второе длинное слово означает что дукха преследует того, кто называется аддхагу — буквально это значит тот, кто в пути. Однокоренное слово адахаана означает расстояние какого-либо пути или время нахождения в пути. Адхагу — это тот, кто проходит это расстояние или находится в пути, как говорится, перемещается из пункта А в пункт Б.
По-русски понятие адхагу очень хорошо передаётся словом «странник», так как в индийском оно тоже носит образный смысл «духовный странник». И тут мне ясно, что между упомянутой в самом первом выражении пабаджа, то есть уход в отшельничество, и словом адхагу — станник, есть прямая связь. Духовный отшельник, монах — это и есть тот самый странник. Которого — дукха-анупатита — преследует дукха, то есть странствие его мучительно.
И вот что я вижу в этих двух строках:
Мучительно жить с другими вместе,
Мучительно странствовать одному…
Но как же так?! — вдруг задумывается религиозный переводчик. Ведь Будда проповедовал монашество и прославлял «уход из дома». А здесь он, получается, говорит, что монашество — это такая же дукха, как и мирская жизнь???
Нет, нет! Не может же Сам Будда такого говорить!
А что, если… допустить, что в слове дукхосамаанасамваасо сокращена или опущена для ровности поэтической речи одна буква? Что, если тут нужно прочитать а-самаанасамваасо? Тогда тут будет не просто «проживание вместе с другими», а проживание с «неравными». То есть, не просто «с другими», а совсем другими, не такими, как ты. И тогда у нас тут получается… У нас тут получается, что… Легким движением руки… у нас получается, что Будда говорит: мучительна жизнь в условиях неравенства.
Как хорошо, как прекрасно! Какое-то сомнительное высказывание мы превратили в духовный приговор феодальному, кастовому, буржуазному и любому другому обществу, где есть социальное неравенство! А наш Будда был древнейшим провозвестником социализма!
Да, всё бы хорошо, да вот только… что же делать с другой строкой — там ведь говорится, что странника преследуют мучения… А давайте-ка, раз уж мы позволили себе одну уловку, позволим себе и другую — а именно: пусть слово «адхагу» означает у нас не странника, а скитальца. Ведь и такое значение можно, при желании, придать этому слову. Странник — бродяга — скиталец. Одинокий скиталец в самсаре! Каждый из нас ведь такой скиталец, ищущий счастья и никак не могущий его обрести. И тогда у нас всё получается красиво — в одной строке у нас социальный смысл, а в другой — возвышенно метафизический. Красота!
Н-да… Красота, да не та. Мысль переводческая явно понеслась на всех парах куда-то далеко в сторону от переводимого текста. Но если допустить этот хитромудрый пируэт, то что же делать с двумя завершающими фразами, ведь в них прямым текстом говорится:
Tasmā na caddhagū siyā,
Na ca dukkhānupatito siyā
Так и не будь же странником,
Не становись страдальцем!
Ну, да, окей, меняем странница на скитальца. «Не будь скитальцем, не будь страдальцем». В общем, выходи из самсары!
Что ж… кажется, всё так, да не так… Я ещё раз всматриваюсь в текст и вижу — нет, всё не так.
Не следует всё же пытаться подгонять текст по собственное понимание, тем более с помощью хитрых уловок. Надо постараться понять его таким, каков он есть. Без подстановки в него скрытых букв и не очевидных значений.
А очевидное значение этой шлоки таково:
Тяжко отшельничество и радостями скудно,
Тяжка мирская жизнь, домашние заботы - мука!
Мучительно жить с другими вместе,
Мучительно странствовать одному...
Так и не будь же странником,
Не становись страдальцем.
И да, в ней явно слышится нотка насмешки. И понять, почему она здесь, кстати сказать, помогает апокриф к этому стиху. А но весьма примечателен.
(смена музыкального сопровождения)
Весь этот рассказ выглядит как красочная зарисовка поэтического творчества. А было это, значит, так… Жил-был в городе Вайшали один молодой принц из богатого рода. И вот когда ему на царство уже пришла пора заступать, он не хотел становиться правителем, а чтобы никто его не смог заставить, решил он уйти в монахи. Ну, как в легенде про Будду говорится…. В общем, он, как положено, принял посвящение, но в общине монахов жить тоже не захотел, а поселился в небольшом заброшенном храме в лесу. Но не очень далеко от города, чтобы ходить туда за едой было не трудно.
И вот, значит, живёт он в этом храме и пытается наслаждаться одиночеством, да всё как-то не получается… Всё печальнее ему и печальнее… А тут ещё в городе большое празднество — Каттика Пунна, Фестиваль всех богов начался. В ночь ноябрьского полнолуния в городе бьют барабаны, музыка играет, горят яркие костры, благоухание разносится по улицам, народ гуляет и все его родственники красуются в нарядных одеждах. В общем, жизнь бьёт ключом, а он сидит тут один в гордом одиночестве и смотрит на луну…
И вот, в таком печальном состоянии духа он сочиняет песню:
- Один я в этом диком месте,
как связка дров, забытая в лесу.
В такую ночь, как эта, что же
могло бы быть ещё хуже?…
В общем, погрузился по уши нам принц-монах в ласкающие волны жалости к самому себе.
Но в этот момент услышало его божество этого храма. Не случайно ведь это Праздник всех богов — все боги в эту ночь проявляют своё благоволение людям. И вот, божество этого храма тоже сжалилось над печальным принцем — и у него внезапно как бы само собой прозвучал в голове ответный стих, и он был таков:
- Да, ты один в этом диком месте,
как связка дров, забытая в лесу.
Но много тех, кто позавидует тебе,
как ада пленники пред небожителями.
И так нашего принца-монаха соединение этих двух стихов вдохновило, что на следующий день он побежал к самому Будде и торжественно рассказал ему их.
На что Первоучитель рассказал ему стих в ответ — вот тот самый.
(смена фона)
И что же я, в связи с этой историей, вижу, вновь вглядываясь в необычную шлоку. А вижу я, что учитель как будто с некоторой иронией пересказывает душевные терзания своего ученика — мол, да, братец, не хочешь ты быть ни монархом, ни монахом… и в общине-то тебе тяжко жить, и в одиночестве ты мучаешься… тяжко, тяжко, прямо, мучение одно сплошное… но если так мучительно быть скитальцем и страдальцем, так и не будь им! Не будь тем, кто страдает.
Такой совет может показаться довольно парадоксальным, но, с моей точки зрения, это — 100% буддийский совет.
Я слышу в нём звенящий резонанс с известной легендой о Бодхидхарме и его ученике Хуэйке. Легенда гласит, что Бодхидхарма сидел в одиночестве в своей пещере, а молодой Хуэйке настойчиво просился к нему в ученики. Но Бодхидхарма ничего на его просьбы не отвечал. Однако Хуэйке всё же так долго ныл: мастер, помогите мне, я так страдаю, мой ум горит, как в огне!
Тогда Бодхидхарма наконец-то сказал ему: окей, я помогу тебе — дай мне этот свой ум.
- Но как? Я не знаю... - промолвил Хуэйке.
- Ну, так пойди и поищи его.
Хуэйке замолчал и, как гласит легенда, надолго задумался и несколько дней не появлялся. Потом он всё же пришёл и молча сел у входа в пещеру.
Бодхидхарма, увидев его, спросил:
- Ну, что? Принёс ты мне свой ум?
- Нет, - отвечал удивительно спокойно Хуэйке, - я не смог его найти.
- Ну, вот и всё. Ты избавился от него.
…
Когда я говорю «я страдаю», то это ведь значит, что есть некто страдаюший, некое «моё я», которое страдает. И если оно есть, то надо найти его и выковырнуть, как занозу. Так что поищи хорошенько — вдруг найдёшь.