Эльридан находился в своём кабинете — тёплом, полутёмном помещении, где стены были выложены чёрным обсидианом, мерцающим слабым внутренним светом, словно камень сам вёл неспешный разговор с тенью. Воздух был плотным, неподвижным, наполненным запахами старого пергамента, горячего металла и чего-то чуть сладковатого — аромата эфирных масел, давно впитавшихся в древесину мебели и ковры на полу.
Время здесь словно замедлялось: за тяжёлыми шторами не было видно, день ли сейчас или ночь, и только редкое колебание света от ламп-подвесов над полками намекало на смену состояний. Тени от предметов жили собственной жизнью — вытянутые, колеблющиеся, они стекали по стенам, иногда складываясь в образы, похожие на лица. Где-то потрескивало — то ли старая доска под потолком, то ли сама реальность давала слабину.
Высокие книжные шкафы, заполненные древними фолиантами и пергаментами, тянулись до самого потолка. Их сплошные ряды глушили звук шагов, создавая ощущение, будто сам воздух здесь поглощает движения. На деревянных полках, покрытых пылью времени, стояли стеклянные колбы с неясными субстанциями — они будто дышали, слабо пульсируя в такт неизвестным ритмам. Бронзовые сферы, излучающие лёгкое покалывание, тихо звенели на частоте, ускользающей от слуха, но тревожно давящей на виски. Амулеты, сплетённые из серебряных нитей и человеческих волос, висели неподвижно, но их тени шевелились на стенах без видимого источника движения.
Он медленно проходился по кабинету, позволяя руке скользить по гладкой, чуть тёплой поверхности письменного стола, вырезанного из древесины с древнего Древа Предков. В поверхности древесины едва заметно проступали узоры — как если бы сама память дерева пыталась передать ему что-то без слов.
Стол был уставлен магическими устройствами. Сфера памяти — кристалл, мерцающий образами из прошлого, иногда вспыхивала внезапным видением: детский смех, осыпающиеся руины, движение ладони в знак прощания. Камень эхо рядом ловил и воспроизводил случайные звуки: шелест шагов по мрамору, вздох женщины, крик ворона. Каждый звук казался вырванным из чужой жизни.
Эльридан знал каждую вещь в этом кабинете, но каждый раз, касаясь их, как будто узнавал заново. Он прислушивался — не столько к звукам, сколько к энергетике пространства. Кабинет жил. Он дышал вместе с ним. Его стены будто слушали, наблюдали, а может, даже думали.
Шепот в углах становился ощутимым, когда он задерживался у витрины, в которой покоились особенно редкие реликвии. Он медленно перебирал магические артефакты: механический глаз, сканирующий ауру владельца и реагирующий на настроение, древнюю карту, которая расплывалась и перестраивалась при каждом взгляде, будто отказывалась быть узнанной.
Всё это было частью его мира, частью его контроля. И всё же в эти моменты он чувствовал, что за тонкой гранью привычного существует нечто иное — присутствие, пронизывающее воздух, невидимое, но невообразимо близкое. Оно не говорило. Но оно дышало рядом с ним.
Эльридан стал обдумывать всё, что ему предстоит сделать. Мысли пришли не вдруг — они тянулись тонкими, едва ощутимыми нитями, как первые нити дыма над ледяной водой. Одна мысль рождалась из другой, словно переплетённые ветви в заросшем лесу — нельзя было сказать, где начало, а где конец. Внутри него будто раскрывалась карта неведомой местности, и каждый маршрут вёл к новому вопросу, новой опасности.
Нужно подготовиться ко входу в Зал Обмана. Это утверждение не звучало как задача, скорее как приговор. Что там может произойти? И как это предугадать, если сам Зал — суть обмана? Мысль отклонялась, раскалывалась на две: одна рисовала Ардена, идущего вперёд, другая — самого Эльридана, стоящего за границей, удерживающего контроль.
Как держать связь с Арденом? Как направлять его, управлять им? Эти вопросы текли в сознании, как тёплая ртуть — красиво, но ядовито. А если Арден зайдёт слишком далеко? Как тогда изнутри открыть проход? Как понять, что путь чист? Или стоит использовать Ардена, как инструмент, как зонд — не рисковать собой? Эта мысль была острым клинком — отточенным, логичным, но хладным.
Что если он потеряет над ним контроль? Эта мысль всплывала раз за разом, как утопленник в реке, каждый раз ближе, с более мёртвым взглядом. На Ардена будут наложены чары контроля. Но не просто магия наблюдения — нет. Эти чары должны быть древними, беспощадными, как клеймо на коже времени. Они будут вырезаны не в пространстве, а во времени. Их узор будет гореть внутри мага, невидимый, но абсолютный.
Они не просто следят. Они карают. Эльридан ощущал, как сама мысль об этом вызывает в нём жёсткость, внутреннюю дрожь. Если Арден не выйдет на связь в срок, чары обрушатся на него с точностью клинка — молниеносно, безболезненно, бесследно. Без возможности спастись. Без объяснений. Как чистая геометрия, в которой ошибка уничтожает фигуру.
И тогда новая волна мыслей: сколько времени будет нужно, чтобы Арден вышел на связь? Возможны ли скачки во времени при переходе? И если да — не сработают ли чары раньше, чем должны? Мысли уже не текли — они вращались, как кольца механизма, в котором каждая шестерня могла в любую секунду сжечь систему. Как внедрить чары, чтобы они сработали безотказно? Эта мысль жужжала, вибрировала, возвращалась в самых разных обличьях.
Поток сознания не имел центра. Мысли сплетались, входили друг в друга, исчезали, как сны на грани пробуждения, оставляя после себя осадок, тяжесть. Эльридан чувствовал, как они перетекают в ощущения — в сжатые кулаки, в напряжённые скулы, в затаённое дыхание. Он обдумывал. Он просчитывал. Он взвешивал. Но при этом всё время ощущал, как из-за дальнего края разума на всё это смотрит кто-то ещё. Кто-то, кто не мыслит. Кто наблюдает.
Эльридан вдруг начинает замечать всё больше признаков «не-своего» в своих мыслях и действиях. Это начиналось почти незаметно — как лёгкий сквозняк в комнате без окон, как неуловимое смещение тени в неподвижном свете.
Иногда ему казалось, что мысль, только что промелькнувшая в сознании, не принадлежала ему. Она приходила с чужим вкусом, как фраза на языке, которым он никогда не говорил. Эти мысли несли в себе странные ритмы, чуждую структуру. Некоторые из них были словно обрывки воспоминаний: фразы, звучащие голосом, которого он не узнавал, но который отзывался чем-то тревожно знакомым.
Он ловил себя на движениях — кивке, жесте, развороте руки — которые не ощущались своими. Как будто тело выполняло команду без участия воли. Мимолётные, но точные, эти жесты врезались в память и оставляли холодное послевкусие, как касание чужого разума.
Свет в комнате при этом не менялся, но ощущение времени становилось зыбким. Часы будто переставали существовать, а тени — жившие своей жизнью — казались свидетелями чего-то большего. Звук вокруг становился глуше, словно его мысли создавали гул, перекрывающий внешний мир.
Он начинал дышать иначе, глубже, будто не только лёгкими — как если бы сам воздух внутри него пытался сопротивляться. Временные провалы и отклонения в восприятии реальности, а внутренняя тревога нарастала не рывком, а вязкой, тягучей волной, как мрак, поднимающийся от пола и гаснущий под потолком.
Эльридан знал: что-то внутри него уже не было полностью его. И это «что-то» продолжало расти — бесшумно, неумолимо, как трещина, ползущая по зеркалу, отражающему не только внешность, но и сущность.
Мысли, что рождались в его голове, не были ясными выводами — они всплывали из глубины, как пузыри из затонувшего колодца. Каждая начиналась с дрожащей догадки, с еле уловимого ощущения, переходящего в образ, образ — в вопрос, а вопрос — в тревогу. Они не строились линейно: одна мысль вела к трём, три — к десяти, и вот уже весь ум был затянут паутиной, тонкой и липкой, где каждое касание вызывало дрожь.
Он вновь вернулся к воспоминанию о ритуале, в котором отдал свои чувства на растерзание. Было ли это решение действительно его? Или оно уже тогда было продиктовано чем-то извне — чем-то, что теперь дышало в нём, незримо, но властно? Мысль об этом не оставляла — она обволакивала, как пар, как туман, от которого не укрыться.
Он вспоминал, как делал это в светлых лучах ламп Менлоса. Эти лампы не просто освещали — они будто бы давали уверенность, даровали ощущение правильности. Формула, которую он использовал, казалась чистой. Дарована Менлосом. А значит — защищённой, благословлённой, не способной причинить вреда.
Но мысль — скользкая, чужая, настырная — вновь вернулась: «Что, если свет лишь иллюзия? Что, если формула была лишь дверью?» Он отгонял это, как насекомое, но оно снова возвращалось, меняя форму, голос, акценты. Он убеждал себя: «Просто извлечение чувств и не более». Но в этой фразе, как в мантре, с каждым повтором всё явственнее звучала пустота, как эхо в заброшенном храме.
Мысли не угасали — они не умирали, они спали. Они продолжали стучать изнутри, как будто в глубине сознания кто-то медленно, методично колотил в дверь.
Эльридан остановился напротив зеркала. Воздух вокруг будто сгущался — неподвижный, вязкий, он давил на кожу, проникал под одежду, оставляя ощущение сырости и безвременья. Свет лампы над его головой едва мерцал, и это дрожание отбрасывало неровные, рваные тени на стены. Зеркало словно впитывало этот свет, делая его плотным, тусклым, приглушённым — как будто само отказывалось отражать что-либо яркое.
Он стал всматриваться в своё отражение, но не как человек смотрит на себя, а как дознаватель — на подозреваемого. Он искал детали: форму губ, движение бровей, угол наклона головы. На мгновение отражение ухмыльнулось — быстро, почти неуловимо, но он увидел это. Внутри него что-то сжалось.
Его сердце билось неровно. В этом отражении было что-то неестественное, не живое — как восковая копия, которой кто-то внезапно дал движение. Он попытался улыбнуться и в тот миг зеркало отразило его жест. Но отражённая улыбка была другой. Она принадлежала ему — и в то же время нет. Слишком растянутая, слишком спокойная, как будто знала больше, чем он сам.
Глаза — вот что тревожило больше всего. Его взгляд и взгляд отражения не совпадали. Он ощущал, как зеркало смотрит первым. Он стоял, ещё не подняв глаз, а отражение уже встречало его взгляд, будто ждало. И были моменты — редкие, но отчётливые — когда отражение улыбалось чуть раньше, чем его губы успевали дрогнуть. Эта улыбка была предвосхищением, знаком чего-то скрытого, затаённого.
Всё вокруг стало звенеть тишиной. Даже собственное дыхание казалось чужим — звук, идущий откуда-то издалека, как будто принадлежал не ему. Эльридан почувствовал, что время здесь перестало течь. Оно застывало между его движениями, слипалось в вязкие промежутки, и в этих разрывах кто-то или что-то начинало дышать вместе с ним — или вместо него.
Эльридан собрал вокруг себя те остатки мыслей, которым ещё мог доверять. Они дрожали, как слабый огонь в бурю, но держались. Он должен был сделать что-то, пока в нём оставалась ясность.
Быстро, почти с резким звуком, он опустился за резной стол. Чужеродные мысли шептали ему, сбивая с ритма, прокладывая в его сознании собственные каналы. Он ощущал, как они разрастаются, вонзаются, пытаются перекроить его логику. Он стиснул зубы и вытянул руку к старинному, потемневшему перу из крыла чернокрылого мантика.
Чернила в керамической плошке вспыхнули синим огнём, когда он коснулся их кончиком пера. Магический холст, лежащий перед ним, вздрогнул, словно ощутив прикосновение воли. Он начал писать. Быстро. Ритмично. Строки ложились одна за другой, неровные, но живые. Каждая фраза тонула в искрах — заклинание, шифр, послание, форма.
Но чужеродные мысли ускорялись. Они подбрасывали слова, искажали окончания, путали смыслы. Он чувствовал, как перо выскальзывает из пальцев. Он сжал его крепче и вогнал силу в каждое движение. Каждую букву он вдавливал в ткань магии, будто пробивал броню.
Он собрал волю в кулак. Мир вокруг начал расплываться, свет гас, стены дышали. А он продолжал писать — быстрее, агрессивнее. Последнее слово вспыхнуло алым, как ожог, и он отбросил перо.
В ту же секунду он взметнул руки в воздух, и пространство словно остановилось, напряглось, готовясь принять магию. Его пальцы начали движение — не хаотичное, а строго выверенное, следуя древним канонам жестовой рунописи. Каждый изгиб пальца, каждая траектория ладони была отточена веками практики: в этих движениях читались имена умерших языков и забытых стихий.
Энергия поднялась снизу вверх — тягучая, как расплавленное золото, и холодная, как вода из недр. Она пронеслась по ногам, прочертила ось вдоль позвоночника, вспыхнула и из плеч разлилась в руки, заполнив ладони тяжёлым, плотным свечением. Он чувствовал, как энергия откликается на каждый поворот запястья, словно струна, натянутая между мирами.
Жесты шли один за другим, сплетающиеся в узор, в танец, в боевую молитву. Ладони складывались в треугольники, в кольца, в острые формы, напоминающие клювы и когти мифических существ. Каждый знак был знаком власти, контроля, осознанной передачи намерения.
Магический холст затрепетал, будто дуновение прошлось по его поверхности. Пространство над ним застонало, затем дрогнуло, скрутилось в плотную спираль — вихрь из символов, искр, рёва ветра, которого не было. В этой спирали пульсировали начертания, начертанные не чернилами, а волей — зыбкие, переливающиеся, то угасающие, то разгорающиеся с новой силой.
Не успело перо коснуться поверхности стола, как сам холст вспыхнул — не светом, а присутствием, кратким касанием иного. С тихим треском он исчез, и в воздухе остался тонкий, пульсирующий след, словно живая линия, уносящая послание. Она скользнула в сторону, испустив еле слышимый, кристальный звон — как если бы сам воздух отозвался на магическое слово. Быстрый, как мысль. Точный, как приговор.
Эльридан вдруг слышит своё имя — не голосом знакомого, не речью плоти, а зовом, пронесшимся сквозь мир, как дыхание первозданной пустоты. Имя его прозвучало одновременно в теле, в камне стен, в воздухе и под полом, словно сам каркас мироздания вибрировал от этого звука. Он не отразился — он поглотил всё отражающее.
Он резко обернулся. Воздух замер. Сердце билось в тишине так громко, что казалось — звук рождает трещины в стекле реальности. Его взгляд упал на зеркала.
Во всех отражающих поверхностях — от потускневших латунных пластин до артефактного зеркала Менлоса — отражения исчезли. В них зияла чёрная пустота, не тьма, а полное отсутствие света, как будто само понятие отражения было стёрто из бытия. Эти поверхности больше не отвечали — они наблюдали. Их чёрные бездны пульсировали внутренним, мерцающим беззвучным ритмом, будто дышали.
Свет в комнате застыл. Он не мерцал и не гас — он как будто был заключён в янтарь времени. Ветер исчез полностью, и каждый звук — скрип дерева, шелест мантии — был как крик. Воздух стал густым, как смола, наполненной металлическим привкусом магии, предчувствия и смерти. Он давил на кожу, проникал в рот, в лёгкие, вызывая ощущение, будто Эльридан дышит стеклом.
В этот момент что-то внутри сдвинулось. Без слов, без намерения — как древний механизм, запущенный давно забытой последовательностью. Он поднял руки — не по воле, а как если бы ими управляло тело, ещё сопротивляющееся, но уже ведомое. Пальцы сплелись в символы «Печати Четвёртого круга». Эти движения были не просто жестами — они разрывали ткань окружающего воздуха, оставляя на нём шрамы света.
Воздух задрожал. Линии магии начали проступать вокруг — тонкие серебристые прожилки, проходящие по полу, по стенам, по коже Эльридана. Из его груди поднялся свет — серебристо-бледный, почти лунный. Он заволок тело полупрозрачным куполом — сферой воли, собранной через боль, память, страх и силу. Но на этом куполе быстро стали расползаться тени — тонкие, как трещины на стекле, и чёрные, как чернила, вылитые в ледяную воду.
Звук исчез. Тишина стала звенящей, режущей. Она не просто поглотила шум — она душила само присутствие звука. И в этом безмолвии Эльридан стоял один — не внутри комнаты, а внутри перехода между реальностями. И впереди, за слоями зеркального небытия, что-то наблюдало за ним. И ожидало.
Мысли, только что принадлежавшие ему, распались, как лёд под ногами во время весеннего паводка — неожиданно, с треском, с последующим погружением в ледяную, безмолвную пустоту. Их место заняли другие. Они входили без стука, без предупреждения, с мягкостью тумана и неотвратимостью прилива. Почти ласково. Но в этой ласке было что-то неумолимо чужое, как у улыбки хищника.
Он чувствовал, как они разворачивались в нём, словно свитки с запретными текстами, разворачивающиеся сами собой. Они наполняли его — не как сосуд, а как поле — захватывая, прорастая корнями, пронизывая его волю. Он начал шептать контрмантры, но звуки рождались в горле и тонули в нём же, как будто воздух внутри был вязким, густым, как тёмная живица. Даже вибрация слов не достигала губ.
Время вокруг исказилось. Свет на мгновение угас, оставив лишь пульсирующие грани теней. Они вытянулись, закружились, начали ползти по полу, поднимаясь по стенам. Воздух сгустился и стал дрожать, словно под давлением невидимой воли. Казалось, что каждая молекула сопротивляется его телу, а каждый вдох был как вдох под водой — тяжёлый, влажный, давящий.
Он осознавал происходящее. Сознание оставалось с ним, но теперь оно было заперто — как наблюдатель за стеклом, без рычагов управления. Мысли не рождались — они появлялись. Взгляд двигался не по его воле. Ощущения приходили в теле, как чужие воспоминания. Его руки дёрнулись. Спина выгнулась дугой, как при разряде молнии. Покалывание за глазами стало огнём, не физическим, а жаром, который исходил изнутри, обжигая не тело, а саму суть. Как если бы душа начала смену формы, превращаясь во что-то неописуемое.
В последней попытке удержаться, он призвал пульс магической земли. Пяткой прочертил круг — символ возврата к реальности — и с силой распластал ладони на каменный пол. Тот был холодным, как мраморная плита гробницы, но из-под его пальцев вырвались искры. Символ «Узел Явления» вспыхнул под ним, начерченный не краской, а самой болью, изломом его воли. Вспышка была ослепительной.
Но символ начал колебаться. Его линии — чёткие, мощные — вдруг дрогнули, как линии чернил на мокрой бумаге. Они расплывались, теряли геометрию. Магия будто отвергала его — не признавая за ним права на форму, на волю, на существование.
Сначала исчезли мысли о себе. Они не ушли — они растворились, как соль в крови. Затем исчезло ощущение времени. Вечность и миг стали одним и тем же. Потом — страх. Страх был изъят, как орган. Последним ушло различие между «я» и «оно». Осталась только тишина — абсолютная и вечная.
Из центра комнаты послышался звук — глухой удар, как будто сердце этого пространства сделало первый, чужой, нежеланный удар. И с этим ударом началось перевоплощение. Не физическое — глубинное. Мир больше не был тем, чем он казался.
И Эльридан — тоже.