Арден ступил в комнату, где его ждал Эльридан, чтобы начать подготовку к входу в Зал Обмана. Это было не просто помещение — оно дышало магией, словно храм, покинутый богами и переосмысленный временем. Пространство отзывалось на присутствие, наполнялось напряжённым ожиданием, словно сама реальность задержала дыхание.
Эфирный свет не разгонял тьму, а ласкал её, позволяя существовать рядом, очерчивая тонкие контуры предметов, силуэтов, размытых границ между вещами и их тенями. Каждая тень дрожала, как если бы была не отбрасываемой формой, а существом, находящимся в ожидании вызова.
Воздух был тяжёлым, тягучим, насыщенным ароматом магических масел: горькая полынь, древесный янтарь, пепел и мирра. Этот запах опьянял, вводил в лёгкое забытье. В нём уже витала магия: электризованная, предгрозовая, с металлическим послевкусием. При каждом вдохе Арден чувствовал, как в него втягивается не просто воздух, а плотная эссенция — сырьё для будущих чар.
Пол, выложенный тёмным стеклом и ониксом, отражал не только свет, но и энергию. Искры, пробегающие по поверхности, будто были мыслями, вырвавшимися наружу. Иногда в их отражении появлялись образы — короткие вспышки лиц, символов, фраз, будто сама комната вспоминала тех, кто здесь был до него. Магия начиналась не с жеста, а с факта присутствия в этом месте.
В центре комнаты возвышался алтарь из обсидиана, гладкий, как зеркало, но в его глубине шевелились отражения — не тех, кто стоял рядом, а теней возможных событий. По краям были вырезаны спирали, символизирующие бесконечность и замкнутость магического потока, а между ними — имена, одни читаемые, другие стёртые, будто выжженные волей самих хозяев.
Из углублений в алтаре стекала алая субстанция. Она не была кровью, но её двойником — алхимическим концентратом боли и памяти, хранившим в себе фрагменты ритуалов. Холодная и густая, она стекала в сосуды под столом, наполняя их медленным звоном, в унисон пульсации магических потоков. В этом звуке можно было различить шёпот, отголоски формул, а внимательный слух улавливал дыхание чего-то древнего, спящего внутри круга чар.
Эльридан двигался неторопливо, но с точностью мастера, словно каждый его жест уже был когда-то совершён и оставил след в самом потоке времени. Его магия, некогда текучая, как родниковая вода, теперь стала густой, вязкой, словно чёрное вино, наполненное ночным небом и лунными отблесками. Она обволакивала пространство, просачивалась в трещины между словами, наполняя всё вокруг глухим давлением, как перед грозой.
Когда он поднимал руку, воздух вокруг сгущался, становился зримым — серебристым, сине-чёрным, искривлённым, как стекло, растекающееся по поверхности реальности. Искры света, появлявшиеся из ниоткуда, дрожали в напряжении, будто каждое их колебание могло вызвать цепную реакцию. Они то собирались в спирали, то вытягивались в прямые нити, сливаясь в фигуры, похожие на древние схемы.
Он был не просто магом. Он был сосудом, проводником силы, древней, глубинной, той, что спит в основаниях мира и иногда просыпается, чтобы взглянуть сквозь глаза избранного. Его движения не управляли магией — они раскрывали пути, по которым она текла, создавая каналы между планами, соединяя невидимое со зримым. Пространство вокруг Эльридана уже не подчинялось привычным законам — оно слушало, дышало, жило с ним заодно.
Эльридан приступил к ритуалу, и комната ответила, словно живое существо, вздохнувшее во тьме. В четырёх углах вспыхнули символы призыва, и из их центра медленно поднялись треножники из чёрного дерева, чьи ножки были обвиты латунными змеями — каждый виток покрыт рунами, предохраняющими от утечки силы.
На треножниках стояли чаши, вырезанные из окаменевшего обсидиана, с углублениями, заполненными алыми, серебристыми и чёрными порошками. Когда Эльридан произнёс первое слово формулы, их содержимое вспыхнуло синим пламенем без жара. Смеси ладана, древесного угля и костной пыли вздыбились, вспыхнули искрами, и густой дым поднялся клубами, не вверх, а в стороны, создавая кольца, как от дыхания гиганта.
Дым не просто заполнил комнату — он начал обтекать стены, перетекать по полу, формируя символы, которые жили лишь мгновение, прежде чем рассыпаться в пыль. С каждым новым вздохом ритуала он становился плотнее, насыщеннее, обретал форму. Из его глубины проступали едва различимые фигуры — лица, звери, символы, принадлежавшие иным эпохам.
Свет в комнате тускнел неравномерно. Потоки энергии, пересекающиеся между треножниками, создавали вихри, и там, где они сталкивались, вспыхивали звёздные искры. Эти крошечные взрывы были словно двери, мельком показывавшие иные пространства. В углах — тени стали толще, плотнее, двигались не в ответ на свет, а по собственному разумению, шепча на гортанных языках, словно обсуждая происходящее.
Ритуал начался. Пространство больше не принадлежало реальности — оно стало ареной силы, дышащей сквозь дым, свет и тьму.
Он начертил круги на полу, используя соль, кровь и тени, и каждый элемент отзывался на его волю. Соль сыпалась из его пальцев с металлическим звоном, хрустела, будто рассыпанные кости предков, и тут же впитывала древние вибрации, реагируя на слова заклятий. Под его касанием она ложилась в чёткие концентрические круги, их края мерцали, словно впитывали эфир.
Кровь, налитая в сосуды, была не обычной — это был сгусток из прошлого, замешанный на боли, жертве и памяти. Она тянулась за его пальцами, как магическая жила, и сама искала узор, замирая в определённых точках, где сосредотачивались заклинания. При каждом прикосновении к полу кровь вспыхивала бледным светом, прокладывая путь магии в материю.
Тени рождались не из света, а из звуков. Слова, произнесённые Эльриданом на забытом языке, не просто звучали — они вызывали отклик в ткани пространства. Из этих слов вытекали струи тьмы, которые ложились в узоры, словно чернильные змеи, скользящие по бархату. Они шевелились и дышали, создавая иллюзию трёхмерного узора, что менялся от каждого взгляда.
Воздух дрожал и пел. Он был насыщен серой, горьким дымом из прошлых ритуалов, и раскалённой медью, запах которой резал ноздри, как память о крови. Пространство стало плотным, давящим, словно в нём уже завёлся Дух Заклятия, ещё не проявившийся, но наблюдающий. С каждым вдохом Эльридана магическая сеть уплотнялась, вибрации становились сильнее, и круги начинали пульсировать, как живые сущности, в ожидании активации.
Арден встал в центр круга, обнажённый до пояса, и в этот миг пространство будто замерло. Из глубин круга поднялся лёгкий гул — не звук, а вибрация, ощутимая в груди, как от далёкого, ритмичного колокола. Его кожа засияла изнутри, и на ней начали проявляться древние знаки — золотые, как расплавленное солнце, и тёмно-синие, как глубокие бездны. Они вспыхивали и гасли, пульсируя в ритме, не совпадающем с его сердцем, но подчиняющем его тело чуждой гармонии.
Эльридан шагнул вперёд, его движения были беззвучны, как сон. Он вытянул руку и с точностью хирурга коснулся лба Ардена, затем груди — в области сердца. В этот момент пространство затрепетало, и из его пальцев вытянулись тонкие нити света: белые, как дыхание зимнего ветра, и алые, как кровь из легенды. Эти нити проникли в тело Ардена, не оставляя боли, но вызывая дрожь, будто вся его суть оказалась расплетена и снова сплетена, но уже с вкраплениями чужой воли.
Связь установилась. Нити начали вибрировать, создавая вокруг него сферу, похожую на полупрозрачный кокон. Внутри неё свет ломался, как под водой, искажал пространство, а звуки за пределами стали глухими, словно заглушёнными плотной тканью. Время замедлилось — не из-за чар, а из-за плотности магии, словно сама реальность замешкалась, наблюдая за ритуалом. Всё вокруг стало вязким, неподвижным, как мир перед надвигающейся грозой.
Ритуал разорвал границы восприятия, словно удар в ткань мира вызвал волны, расходящиеся по сознанию. Пространство сначала задрожало, затем затрещало, словно керамика под натиском внутреннего жара, и в образовавшихся разломах начали проступать картины иного измерения. Они вспыхивали, как видения, накладываясь на физическую реальность, искривляя линии, цвета, саму перспективу.
Стены затрепетали, как живая плоть, и на их поверхности всплыли мозаики — не просто изображения, а вспоминаемые фрагменты мира, затонувшего в магии. Пылающие башни, охваченные огнём, с тлеющими шпилями, золотые равнины, подёрнутые зноем и пыльцой сна, разрушенные арки, под которыми сквозили штормовые небеса — всё это двигалось, дышало, было частью живого воспоминания.
Среди этих видений мелькали лица — искажённые мукой, изломанные, как маски в тисках пламени. Они смотрели, кричали, исчезали, оставляя на зрении послевкусие боли. Воздух в комнате стал плотным, насыщенным запахами пепла, влажной пыли, испарений раскалённого железа и старых, затвердевших слёз. Это был не просто запах, а воссозданная атмосфера другого мира, наполнившая лёгкие Ардена.
Звуки рвались в сознание, как хищники, ломая границы восприятия. Хруст стекла под ногами, рокот толпы — без лица и направления, многоголосье, где каждый голос звучал как голос утраченного. Они не просто вторгались — они наслаивались, смешивались, создавали какофонию, которая то становилась ритмом, то ломалась в крик. Арден не слышал — он чувствовал, как звуки вонзаются в разум, разрывая его целостность, погружая в водоворот магического шторма, где всё происходящее было и видением, и откровением, и угрозой.
Сны нахлынули, как прилив, и унесли его сознание, точно хрупкий плод в водовороте стихий. Он не просто спал — он падал в сны, как в бездну, где каждый образ становился заклятием, каждая эмоция — вызовом.
Сначала он ощутил, как превращается в камень, оторвавшийся от вершины башни. Падение длилось вечно, наполненное изломанной свободой и обжигающим страхом. Он не мог крикнуть, не мог отвернуться, но чувствовал — каждый оборот воздуха обтекал его словно заклинание, вычерчивая круги на коже.
Он стал предателем. Его рука дрожала над клинком, и он знал, что должен ударить, но не знал — кого. Лезвие отражало его собственные глаза, полные вины, и, погружаясь, не резало плоть — оно рассекало прошлое. Он одновременно чувствовал себя жертвой, душа которой разрывалась от боли, и тем, кто эту боль приносит, не имея выбора. Эта двусмысленность сворачивала его изнутри, превращая мысли в кольца.
Эмоции кружили вокруг него, как магические сущности: радость разрушения — хищная, горькая, как пепел с леденцовым привкусом; спокойствие безысходности — вязкое, как осенняя вода в болотах; одиночество пустоты — кричащее, ледяное, подобное звуку, которого никто не издавал. Они захлёстывали его волнами, как если бы маг упустил контроль над призванными духами, и теперь они играли с телом и разумом.
Время рассыпалось на кольца, вращающиеся в разных направлениях. Одно вело назад — в детство, другое — в мир, где он ещё не был, а третье — к тому, кем он мог бы стать. Пространство больше не было плоским — оно струилось, пульсировало, текло под его кожей, как чужая магия, внедрённая в самое тело. Он был не во сне — он стал частью ритуала, сотканного из памяти, боли и правды, которую следовало выдержать.
Слёзы текли без причины, тяжёлые, как капли ртути, и в тот же миг сменялись внезапным, резким смехом — громким, искажённым, лишённым даже намёка на радость. Он звучал, будто другой голос, проникающий сквозь него из глубин иного мира. Эхо этого смеха вибрировало в стенах, и магический круг дрожал, откликаясь на это нарушение.
Его лицо застыло, словно маска, покрытая инеем. Глаза остекленели, и в их глубине плескались отблески чужих судеб. Сквозь него, как через хрупкий витраж, проходили страхи и надежды других: чьи-то молитвы, чьё-то отчаяние, чья-то детская улыбка, рассыпающаяся в прах. Он не просто чувствовал их — он был ими.
Воздух вокруг сгущался. Он звенел, как раскалённая проволока, натянутая до предела, готовая лопнуть. Пространство пульсировало, каждая волна тишины отзывалась внутри Ардена биением чужой воли. Эта тишина была живая — она дышала в унисон с его телом, сжималась и расширялась, как грудная клетка, наполненная магией. Сама ткань реальности стала колыбелью для тех чувств, что уже не принадлежали никому.
Магия достигла пика, и сознание Ардена сорвалось с якорей тела, словно струна, перерезанная в момент наивысшего напряжения. Он не просто провалился в другое пространство — он был выдернут из мира, вжат в межслой, где мысли, ощущения и реальность распадались на волны энергии. Пространство стало густым, вязким, как переливающийся мед. Свет ломался, искривлялся, растекался по граням восприятия, окрашиваясь в неестественные оттенки: тускло-лазурные, медно-золотые, с примесью фиолетовых теней.
Воздух не дышал — он звенел, пульсировал, словно наполнялся эхом заклятий, прошедших сквозь время. Каждый вдох резал лёгкие, как клинок из чистого эфира, оставляя послевкусие магического жара. И среди этой напряжённой вибрации, как всплеск на гладкой воде, перед ним возник кабинет Мириэль.
Он не возник внезапно — он проступил, как проявляющееся изображение на плёнке: сначала силуэты, затем линии, текстуры, и только потом — насыщенность. Комната была насыщена плотной, старой магией, дышала историей, как организм, переживший эпохи. Фиолетовые стены не просто поглощали звук — они глушили саму возможность эха, вбирая в себя все вибрации, как губка впитывает кровь. Зелёное стекло на окне отсекало внешний свет, пропуская его фрагментами — пятна, похожие на полурастворённые заклинания, плавали по поверхности стола и пола.
Шкаф, увенчанный ониксовой резьбой в виде переплетающихся змей и корней, хранил не просто дневники и флаконы — он излучал чувство тревоги, как если бы каждый его ящик заключал в себе запертую волю. Зелья в бутылках покачивались без причины, как будто откликались на незримое присутствие. Их содержимое переливалось, поднимая пузырьки, что складывались в символы, исчезающие прежде, чем их можно было бы осмыслить.
В центре стоял стол, похожий на жертвенник. На нём лежали амулет с пульсирующим сердцем внутри, пергамент с чернилами, которые сами ползли по линиям, будто рисовали себя заново, и кинжал с клинком из туманного стекла — он был холоден даже взгляду, отражал не свет, а мысли. В кресле, обращённом в полутень, сидела Мириэль. Её глаза были закрыты, а лицо спокойно — но за этим покоем таилось нечто иное: тишина боли, структура страха, закалённого временем. Она не просто ждала — она была частью этого вызова, звенящей струной внутри ритуала.
Её эмоции не просто коснулись его — они обрушились, как волна ритуального жара, захлестнувшая изнутри. В одно мгновение страх всполз по позвоночнику, как ледяной змей, впиваясь в каждое ребро, заставляя сердце сжаться и биться с перебоями. Надежда ударила в грудь, как раскалённый луч, пронзивший плоть, и на миг показалось, будто изнутри вспыхнуло собственное солнце. Отчаяние, густое и вязкое, как смола, обволокло грудную клетку, сдавливая, заставляя жадно глотать воздух, которого не было.
Магическая связь усилилась: Арден чувствовал, как его собственное «я» уходит и под ними остаётся что-то обнажённое, беззащитное, но необходимое для откровения. Эмоции Мириэль были не просто переживаниями — они были рунами, встроенными в его разум, отпечатывались как знаки на коже. Они составляли внутренний узор, сочетающийся с его магическим контуром.
В этот момент из глубины пространства раздался голос. Он не звучал — он возникал внутри, как мыслеформа, холодная и бесплотная, лишённая интонации. Слова не были услышаны, они были осознаны. «Совместим ли ты?» — не вопрос, а заклятие, сверлящее вглубь души, чтобы проверить структуру его сущности. Это было не допросом, а зеркалом, в которое он должен был заглянуть, зная, что отражение может быть не его лицом, а чем-то иным, сокрытым до этой минуты.
Эльридан заметил трещины в потоках магии — едва уловимые искажения, словно ткань мира начинала изнашиваться. Он шагнул внутрь круга, провёл ладонью над линиями и заговорил на языке глифов, языке, в котором звук был действием. Из его пальцев потекли нити лунного света, оседая на полу и стенах узорами из лунного обсидиана. Глифы оживали один за другим, каждый вздрагивал от вложенной силы и загорался, словно маленькая звезда.
Вокруг круга начал формироваться светящийся лабиринт — не физический, но структурный, созданный из излучаемых символами волн. Он изгибался, пульсировал, и в этом сплетении магия находила себе путь, сбрасывая лишнее напряжение, избегая разрушительного всплеска. Пространство отзывалось: мебель отступила, как по команде, с мягким гулом перекатываясь к стенам, отступая под напором силы.
Стены задрожали, как если бы их состав изменился: плоть реальности становилась прозрачной. Сквозь неё проявились коридоры, тянущиеся в иные залы, витражи, переливающиеся неестественным светом. За стеклом двигались силуэты неведомых существ — у них было больше глаз, чем лиц, и движения их были медленные, ритуальные, будто они и сами были частью магии.
Пыль, до этого мирно дремавшая под сводами, сорвалась с места, как если бы кто-то прошёл сквозь потолок. Она осыпалась сверкающими крупинками, вибрируя в такт усиленной магии, формируя в воздухе всполохи, подобные дыханию древнего духа. Звук при этом изменился: он стал тягучим, глубоким, как колокол, утопленный в воде — гул, несущий в себе предупреждение и одобрение одновременно.
Их сознание скользнуло к входу в библиотеку — нишу, заключённую между массивными колоннами, вырастающими из пола, как каменные корни древнего дерева. Эти колонны были изрезаны трещинами и бороздами, будто каждое столетие оставляло на них свой шрам. Их поверхность блестела, как застывшая слеза земли, а из глубин порой поднимались едва заметные пары — остатки древних заклятий, просочившихся сквозь камень.
Пол под ногами представлял собой хаотичную мозаику из битых, переплавленных стеклянных фрагментов, в которых ещё тлели искры старой магии. Он едва заметно дымился, словно испарения времени не находили покоя. Каждое его соприкосновение с шагом отзывалось тихим потрескиванием, как дыхание углей в затухающем костре.
По бокам стояли статуи без лиц, из белого камня с налётом времени, вытянувшие вперёд руки, в которых покоились чаши. Изнутри чаш исходило багровое свечение — не ровный свет, а пульсация, синхронизированная с дыханием пространства. Иногда казалось, что жидкость в чашах медленно колышется, будто реагирует на присутствие живого.
Воздух в этом месте был густым, как застоявшаяся жидкость, с привкусом меди, пепла и чего-то кислотного, едва уловимого. Он не двигался — висел в пространстве, как незримое заклинание, ожидание. Все звуки здесь становились глуше, как будто их обволакивало невидимое покрывало. Сама атмосфера библиотеки напоминала затонувший храм, где даже время боялось вторгаться без разрешения.
Эльридан закрыл глаза, и на его лице промелькнула едва заметная тень напряжения. Он не просто вспоминал путь Дариуса — он вплетал память в магическую ткань настоящего, словно вышивая нить судьбы сквозь вуаль времени. Его губы шевелились без звука, произнося имена, числа, места — якоря былого.
Из пустоты, между колебаниями воздуха, начала формироваться дорожка. Она не появилась мгновенно — сначала пришёл запах — горький, с привкусом гари и пепельной прохлады. Затем, как по команде, на полу проступили отблески: зола, свет, тончайшие искры воспоминаний, клубящиеся, как дым. Они не лежали, а вибрировали, пульсируя живым ритмом, как если бы путь был веной мира, по которой шла судьба.
Каждый шаг на эту дорожку отзывался откликом — отголоском голосов, шепчущих языками, забытыми даже архивами богов. Путь не вёл — он звал. Это был не просто след — это был вырезанный из мира вызов, магическая линия, проверяющая смелость, волю и право.
Арден шагнул вперёд. Его нога коснулась дорожки, и мгновенно пространство натянулось, как перетянутая струна. Свет вокруг исказился, воздух задрожал, а потом сжался, втянув его в себя. Он исчез — не растворился, а был втянут, как вглубь иного слоя бытия. На месте осталась только пульсирующая вмятина в воздухе и звук — тяжёлый, низкий, как если бы кто-то захлопнул книгу, полную судеб, не дочитанных до конца.
Эльридан остался один. Пространство сжалось, точно пружина, отзываясь на исчезновение Ардена глухим гулом в самых глубинных слоях эфира. Тени, ранее тихие и покорные, вдруг оживились, поползли по стенам, извиваясь, как чернильные змеи. Их движения стали рвано-ритмичными, будто они повторяли ход мыслей, не принадлежащих одному сознанию.
Шепоты усилились — не голоса, а фрагменты идей, эмоций, напоминаний, будто кто-то высыпал горсть разбитых снов в пустую комнату. Они плыли в воздухе, сливались и расслаивались, напоминая музыкальные фразы, сыгранные на обратной скорости. Некоторые из них звучали на забытых языках, другие — были просто чувствами, выраженными звуком: страх в виде звона металла, тоска — как шелест увядших страниц.
Воздух уплотнился. Он стал влажным и плотным, как ткань, натянутая на раму невидимого механизма. В нём витали искры эфира, тусклые и медленные, как пыль в янтаре. Эльридан ощущал, как сами стены комнаты дышали — медленно, тяжело, с хрипом, будто нехотя пробуждалось что-то древнее.
Он стоял в центре, и туман из голосов окружал его, сплетаясь в полупрозрачные силуэты. Некоторые из них тянулись к нему, растворялись у самых пальцев, словно пытались прикоснуться или что-то передать. Магия больше не была потоком — она стала морем, чья поверхность переливалась от малейшего движения воли. Эльридан поднял руку, и в этом жесте заключалась власть — не над тенями, а над ритмом их существования.
Тени остановились, замерли, и на короткое мгновение наступила тишина. Он был не один — он был центром круга, вокруг которого вращались эхо магии, забытые желания и предвестия. Ритуал ещё не закончился. Он просто вошёл в фазу молчаливого испытания, когда сила ждёт, чтобы её позвали по имени.