Я давно уже не чувствовала ни душевного тепла, ни покоя в доме Галины Сергеевны. Вот уж где каждый предмет пропитан воспоминаниями не только о семье мужа, но и резким запахом тяжёлых обид, недоговорённостей, почти явного презрения. Здесь даже свет казался холодным, проникая через занавески маковой толщины…
Я шуршу старыми письмами, рассортированными по годам — словно раскапываю чужую, не свою жизнь. В одной коробке конвертов — семейные поздравления, пожелания крепкого здоровья (кому оно помогло?), засохшие веточки укропа, высыпавшиеся из потрёпанной бандероли... Вот это письмецо! Толще остальных, коричневатого цвета. Печатный адрес юриста, сухой, официальный шрифт. Что он тут забыл? Подтянула к себе, разорвала аккуратно, почти одними пальцами — аккуратной надо быть. Несуразные опасения: "А вдруг чужое, вдруг нельзя?"
В этот момент зарево багровое мелькает в дверном проёме, — хлопок, и безумно знакомый голос, перекатывающийся грозой:
— Отдай! Отдай фамильную икону! Она никогда не будет висеть над твоей постелью! —
Галина Сергеевна кидается ко мне, пальцы — когти. Метнулась, будто птица, защищающая гнездо: давно не видела её такой живой, настоящей… Да только правда в той, другой, маске — и почти звериным рёвом. Образок, тот самый, льняной шнурок, чужой лоск из прошлого, оказывается зажатым в моих ладонях. Свекровь хватает — царапина вдоль запястья полыхнула алым, будто на память. Всё смешалось — письма, запах пыли, дрожь в руках, её рыдания...
— Ты... ты ничего не понимаешь! —
Голос дрогнул и обломился...
А образок, проклятый этот образок… В глазах уже слёзы — больше от усталости, чем от боли. Я впервые поняла: эта борьба давняя, тягучая, как холодная простыня. Не за реликвию мы воюем, не за фамилии, не за символы, а за своё право быть. На своём месте.
И всё же…
Откуда столько отчаяния в её руках?
И что скрывал в себе этот официально-потерявшийся, старый конверт?
Тайны за сургучом
Порой мне кажется, что за этими стенами прячутся не люди, а их тени, сплетённые в один комок из привычек и ссор.
Сидела на полу в зале — там, где ковёр вытерт до белых просветов, а под ногами всегда прохладно даже в июле. Кипа писем, коробка с такой историей, какой, наверное, не каждый роман похвастает. Долго искала что-то своё — ответ, знак, хоть малейшую крупицу правды… Всё не своё, всё чужое.
Пока кровь подсыхала на руке, а Галина Сергеевна медленно тряслась возле шкафа, прижимая образок к груди, я разложила перед собой все факты последнего часа. Старое письмо, откровенно странное.
Юрист.
Сухой, деловой тон, скреплённая углом сероватая фотография — на ней, расплывшись от времени, чётко изображена икона: не та, что только что пытались у меня выцарапать до последней крови. Та — тяжёлая, с настоящими серебряными венцами, по золоту — тёмная, живым огнём горящая… А толстый бланк гласил: «Фамильная икона Громовых, сдана на временное хранение в музей народного искусства самим Громовым В.П. вложенные средства направлены насчёт (и там — фамилия, которую я никогда в жизни не слышала)…»
Я смотрела то на фото, то на этот, затёртый образок у Галины Сергеевны. И всё внутри сжималось. Неужели… неужели десятки лет мы воевали за дешевую подделку?! Ведь я помню, как муж — Виктор Петрович — вёл по вечерам неспешные, вязкие беседы с кем-то по телефону. Бывает, я проходила мимо: слышу — разговор о «залогах», о «выгоде», про что-то «старинное». Раньше не придавала значения…
А теперь всё встало на свои места. Многолетний семейный конфликт, шелестящий образок, который вызывал столько слёз, ругани, бессонных ночей, оказался… сувениром. Иллюзией, нарисованной на тканях прошлого.
Галина Сергеевна так и сидела, вперившись глазами в тряпичный лик, будто сама не верила: зачем цепляется, за что держится?
Я вдруг увидела её иначе. Не волчицу — женщину, страшно уставшую притворяться.
Тут её ладони сжались судорожно.
— Ты не понимаешь, Марина, для чего это всё… — уже не крик, а шёпот, слишком человеческий.
Я сползла на ковёр.
— Почему же, Галина Сергеевна? Понимаю…
Понимаю, как бывает страшно остаться без прошлого. Без памяти, без вещи, за которую можно вцепиться обеими руками… Потому что больше ничего нет.
Но я смотрела на письмо. Там был ещё один параграф, короткий как удар: «За вычетом музейных оценок сумма переведена на благотворительный фонд, клиника „Возрождение“ — лечение Лены Громовой...»
Так вот оно что. Лену, внебрачную дочь Виктора Петровича, о которой нельзя было говорить вслух, лечат на те самые деньги, которые считались фамильным золотом…
Комок в горле, и ладони дрожат. Осознание лжи разливается вязкой тяжестью. Почти жалость — и к себе, и к той, что вцепилась в свой фантом.
Годы боли. Столько потаённого, скрытого, спрятанного в альбомах и чужих письмах. Зачем мы всё это тащим за собой?..
Всё тайное – явное
Мне не забыть её взгляда в тот момент: смешались обида, страх и гордость, какая бывает, когда защищаешь единственномосточек себя.
Галина Сергеевна молчала, тяжело дышала, рука дрожала, а другой она всё ещё сжимала свой, теперь такой жалкий, лохматый, вечно спорный образок. Мы обе знали: время привычных укоров и острых слов миновало. Осталась только правда, будто обнажённая проводка в стене: тронь — ударит, не тронь — сгоришь изнутри.
— Галина Сергеевна, — я встала осторожно, чтобы не спугнуть эту хрупкую паузу, — прочтите сами. Это письмо… это конец той войны, что вы с собой ведёте.
Я положила письмо перед ней, оставив своё запястье открытым и болящим, будто ставя точку в долгой, кровоточащей истории. Свекровь не сразу нашла в себе силы взглянуть — и тут я увидела женщину, не чудовище. Просто старую, очень уставшую женщину, которую страх лишить прошлого держал крепче, чем любой закон.
Несколько минут она изучала бумагу. С возрастом её взгляд стал тяжёлым, слезливым — и, кажется, что-то в ней сдалось, затихло.
— Так значит… — у неё сорвался голос, — всё было… не так?.. Это — фальшивка? Виктор… он ведь… все эти годы…
Какая же она была одинокая в этот миг.
Я не кричала, не обвиняла, не радовалась своей правоте. Вдруг стало так ясно: каждый наш конфликт был только криком о помощи, попыткой не потерять себя, не провалиться в то болото, где уже не различишь ни любви, ни смысла.
Я глубоко вдохнула, чтоб не сорваться на слёзы.
— Ваш образок — просто сувенир.
Ваша война — просто страх остаться без прошлого.
Но деньги, Галина Сергеевна… они давно спасают Лену. Ту дочь, о которой вы никогда не говорили.
— Он всё знал? — шёпотом.
— Всё знал. И вас жалел. Но прошлое не вылечить — только прощением, наверное…
Не знаю, как долго мы сидели в этой оглушающей тишине. Я только смотрела на неё и понимала: теперь — всё.
Я свободна. Мне не за что больше сражаться.
Я собрала свои вещи, прошла по привычно скрипящему коридору к выходу… На пороге вдруг обернулась — и впервые не испытывала ни злобы, ни вины… Только усталое, но светлое облегчение.
Машина у почты, почтовый перевод — сумма перечислена в клинику, где Лена ждёт.
На душе стало легко. Я вдруг почувствовала себя невестой собственной жизни: без старой фамилии, без чужой вины, наконец-то — с собой.
А Галина Сергеевна?
Осталась одна в огромной квартире с вытертым ковром и лоскутным образом — наконец увидела всё своё прошлое таким, какое оно есть: пугающе пустым, но дающим шанс хоть раз в жизни что-то простить…
Читают прямо сейчас
- Искренне благодарим каждого, кто оказывает помощь каналу лайками и подпиской!