Я проснулась до рассвета — привычка стариков. Ещё темно, а за окном воронье криком рвёт город .
Коммунальная суета: чайник на плиту, крошки коту, душа переливается тревогой. Сегодня ведь опять о деньгах и ремонте разговор.
В нашем доме я живу с шестьдесят первого года, с того самого первого заселения. Всё видела: и свадьбы, и похороны, как война забрала соседского мальчишку, а первая любовь жила на седьмой площадке, за углом. Теперь детей не слышно — только редкие шаги по линолеуму в коридоре, стуки бодрых костылей да ворчанье лифта, которому и тридцати не дашь.
— Надежда Ивановна! — окликает меня Валёк, соседка снизу. — Опять сова! Тебя ж с утра не застать!
— Аня, — я улыбаюсь, — сова или жаворонок, а чай пить надо. Зайдёшь?
Про себя думаю: Аня не зайдёт, у неё больная спина, а сын пьёт, ну как на чай… У самой тоже проблем, хоть отбавляй, но, выглянув в окно, понимаю — чужое всегда тяжелее на душе. Вон и Людочка напротив, одна с шестилетней внучкой, внучка к окну прислонилась.
Да, давно у нас всё тянется. Дом не новый — потёки по стенам, батареи пищат, будто ругаются: “Зачем нас трогаете?”
А теперь ещё домоуправ новенький объявился, Григорий Андреевич. Молодой, сорок с чем-то лет, статный, с тёмным портфелем и холодными глазами… Сразу начал: мол, капитальный ремонт нужен, трубы менять, крышу приводить в порядок — с каждого по десять тысяч. Для кого-то сумма? Для внуков в столице — пирожок да такси, а для нас — месячная пенсия.
Люди собрались на площадке, гудят, как пчёлы. Григорий Андреевич уже разложил бумажки:
— Всё справедливо, — говорит. — Закон. Кто не сдаёт — у меня на карандаше.
Вы бы видели глаза Марьи Семёновны — всю жизнь санитаркой отработала! Она только “эх!” выдохнула… Ну какие десять тысяч, когда самой на лекарства не хватает?
Я чувствую, как напряжение пружинит в стенах, будто провода искрят:
— Можно я скажу? — тяну руку, как школьница.
— Говорите, Надежда Ивановна, — Григорий даже кивает уважительно, вежливый с виду.
— Вы бы, — говорю, — объяснили нормально. За нас же не отвечают наши дети, всё на нас — и крыша, и подъезд, и мусор, и трубы. А что делать тем, у кого и на хлеб не всегда есть?
Молчит. Только чеканит ледяным голосом:
— Закон и распоряжение сверху.
Люди шепчут, кто-то задирает подбородок:
— Да кто он такой — сверху? Мы здесь всю жизнь прожили!
— Вы не бойтесь, — шепчет мне Марья Семёновна, — вы хорошо говорите.
И тут понимаю — ждут чего-то от меня. Не потому что я особенная, просто что-то надо делать. Я-то тоже не миллионер. Пенсия — двенадцать тысяч, продукты, телефон, квартплата — считай, ничего не остаётся.
В тот вечер не уснуть. Квартира маленькая, стены слышат, как сердце стучит. Руки дрожат: ну что я могу, простая баба — вдова, внуков вижу по праздникам, сын звонит редко, забот своих — выше крыши.
День на следующий: этажом выше Нина Борисовна бастует — “Не дам ни копейки, пусть хоть мимо меня течёт!”
А на первом Акулина Аркадьевна боится, что замёрзнет без новых труб… “Дети уехали, к ним не поеду! Мне здесь умирать, с родными стенами!”
Вижу — люди начали грызть друг друга. Не стены главный враг, не крыса в подвале, не сломанный лифт. Главный враг — это одиночество, усталость, и вот это вечное “разделяй и властвуй”.
Звоню сыну.
— Миш, — почти прошу, — у нас тут деньги собирают. Говорят, ремонт, а люди спорят, обижаются…
— Мам, — устало в трубке, — тебе что, делать нечего? Ты не вмешивайся, там решат сами, не лезь.
Ох, как холодно стало после этих слов. Вздохнула — и самой горько. Мальчишка всё детство под моей юбкой рос, а теперь — “делать нечего; не лезь”.
А на душе — тревога. Люди ко мне уже сами идут, советуются.
— Надежда Ивановна, как вы думаете, отдавать?
Что отвечать? Разве поймёшь, где хитрость, а где беда настоящая?
Вечером на лавочке споры довели до визга.
— Кого мы кормим?! — кричит Нина Борисовна.
— Ты зарплату его видела?! — в ответ Валёк машет руками.
Я сижу, слушаю, а внутри — как при пожаре: дымно и жарко.
— Мамочка моя, — шепчет Аня, — разве дом когда-нибудь был нашим? Никогда, вот честно.
А потом — собрание. Всех собрали во дворе: Григорий Андреевич, несколько женщин, мужики, даже Алёшка-алкоголик притащился. Пахнет сырой землёй и усталостью. Слышно, как кто-то кашляет, кто-то ругнулся по-стариковски… Ждут.
— Уважаемые жильцы! — начал домоуправ. — Мы или сейчас делаем ремонт — или потом будет дороже. Закон, обязанность, ответственность.
Снова этот его “закон”, от которого трещит бетон и стынет кровь. Глаза бегают по двору — люди ждут, кто первый скажет? И тут Валёк бросает:
— Надежда Ивановна, ваше слово!
Бывает так: не хочешь говорить — а надо.
Я стараюсь выпрямиться, но спина тянет.
— Не могу, — шепчу. — Голова не та…
— Нет, — настаивает Марья Семёновна, — вы скажите.
И замерло всё. Даже вороны утихли.
— Знаете, что хочу сказать… — откаливаюсь. — Да, закон. Да, стены осыпаются, крыша течёт. Но мы все старые здесь, дети разъехались, время ушло. Одни — не приплатят, вторые — посмеются, третьи — рассчитают до копейки.
Но если и дом наш сгниёт до конца — мы тут же и останемся, с осыпающимися стенами и пустыми квартирами. Мы чего боимся? Бедности? Так мы в ней выросли! Или не быть услышанными? Да это больнее всего! Пусть закон или нет — нужна справедливость, чтобы ни один не остался у разбитого корыта.
Люди слушают, кто-то кивает, кто-то в кулак шепчет молитву.
— Предлагаю так, — говорю. — Кто может — платит часть. Кто не может — что-то, хоть по чуть-чуть. А если останется — сложимся второй раз. Или вы, Григорий Андреевич, из премии недостающие покроете — вам ведь молодому жить не в курятнике?
Смех тихий, краешком. А домоуправ молодцом держится, улыбается только губами…
— Хорошо, — говорит, — буду ходить по квартирам сам, буду решать индивидуально.
— Вот и ладно, — подытоживает Нина Борисовна, — а то, как обычно, одни — всё, другие — ничего!
И после собрания тихо поползли по подъездам разговоры, слухи, сплетни — но уже не как раньше, злобные, а больше соседи улыбаются друг другу, подкалывают, делятся котлетами, вспоминают молодость.
И домой иду — не чувствую ног: устала, да довольна. Вечером Аня пришла — принесла варенье.
— Спасибо, Надежда Ивановна, — просто, будто между делом. — Без тебя бы всё развалилось…
А за окном снова вороньё, да золотые листья падают, как слёзы.
Я думаю: всё идёт своим чередом, главное — рядом быть, не делиться, не злобиться… Жить под одной крышей по-человечески, хоть и скрипит она на ветру.