Я направилась к фуршетному столу, как лунатик, ведомый тусклым светом, хотя аппетита не было и в помине. Нервы плясали безумную джигу, а внутри все сжималось в тугой комок, несмотря на то, что самое страшное, казалось, миновало: ЗАГС, пафосные речи, обмен кольцами…
Все, как по нотам в чужой партитуре. Теперь оставалось лишь дотянуть до финала этого банкета, ведь я уже официально госпожа Воронина, супруга Павла Геннадьевича.
Екатерина Павловна Воронина… Звучит, пожалуй, неплохо. Но с девичьей фамилией расставаться… щемяще грустно, словно отрываешь часть себя. Это же фамилия отца, моя история, годы жизни, бизнес, построенный под этим именем…
— Пашенька с ней временно… Переждет сложные времена и найдет себе кого-нибудь получше.
Я застыла, словно пораженная громом, с канапе в руке. Голос Людмилы Васильевны, моей… теперь уже… как это… свекрови, резанул по ушам, словно осколок стекла.
— Зачем ему оставаться с этой девкой? — продолжала она, и в голосе звенело презрение. — Сами видите, она не красавица. Ну что в ней такого? Нос широковат, да и фигура… обычная. Не чета моему сыночку, красавцу, умнице, мечте любой девушки.
Канапе, словно преданный союзник, выскользнуло из ослабевших пальцев и с глухим шлепком приземлилось на паркет. Я, словно в замедленной съемке, наклонилась, чтобы поднять эту маленькую жертву чужой злобы. Поднявшись, я невольно сделала шаг навстречу эпицентру этого ядовитого извержения, туда, где Людмила Васильевна делилась своими «материнскими мудростями».
— Ну да, свой бизнес у этой… Катеньки есть, — Людмила Васильевна вздохнула так, словно несла на плечах непосильную ношу. — При деньгах невеста, хоть за это спасибо, обеспечит моего мальчика. А Пашенька пока ищет себя… в тепличных условиях.
Медленно, словно стараясь не разбудить боль, я выпрямилась, цепляясь за край стола. Голова не просто гудела – в ней ревел мотор, срываясь в надсадный вой.
Обернувшись, я застыла, как в кадре немого кино. Людмила Васильевна, моя свекровь, стояла в плотном кольце из трех дам – ее верных подруг и, кажется, кого-то из дальних родственников Павла. Одна из них, поймав мой взгляд, поспешно отвела глаза, другая… Вторая смотрела на меня с таким вселенским сочувствием, что и без слов стало ясно – она все слышала. Все видела.
Я стояла, как пригвожденная, наблюдая эту сцену. Секунды тянулись мучительно долго, казалось, прошла целая вечность. Внутри клокотал гнев, но слова застревали в горле, не желая вырываться наружу. Два с половиной года колких замечаний, едких намеков, мелких уколов, и вот – апогей…
Свекровь, не стесняясь, поливает меня грязью перед гостями, на моей собственной свадьбе. В день, который, по праву, должен принадлежать мне! Но нет, у Людмилы Васильевны, видимо, совсем другие планы. Она твердо решила превратить мой праздник в фарс.
Сначала она явилась на бракосочетание в черном платье, мрачном, как саван. Потом рыдала у сына на плече, словно провожала его в последний путь, а теперь вот плетет интриги, распуская ядовитые сплетни.
Ноги, словно чужие, сами понесли меня через зал, мимо накрытых столов, утопающих в живых цветах, мимо всей этой показной свадебной мишуры. Павел сидел за нашим столом и, оживленно жестикулируя, что-то рассказывал своим друзьям. Он смеялся – красивый, довольный, счастливый. Безмятежный.
Я подкралась к нему словно тень, проскользнула в личное пространство и прошептала, обжигая ушную раковину ледяным дыханием:
— Паш, нам нужно поговорить. Сейчас же. И чтобы ни одной лишней души.
Он обернулся, и маска беспечности мгновенно сползла с его лица, обнажив встревоженный взгляд.
— Кать? Что стряслось? На тебе лица нет… Белее мела.
— Твоя маменька только что во всеуслышание делилась с подружками откровениями о моей «временности», — прошипела я, стараясь не выдать бушующий внутри ураган. — Я, видите ли, и красотой не блещу, и нос у меня «не той системы», и фигура оставляет желать лучшего. Так, перебиваешься, пока не подвернется кто получше. Ну и, конечно, мои деньги – немаловажный фактор твоего терпения.
Павел вскочил, словно ужаленный. Схватил меня за руку, обжигая прикосновением.
— Кать, пойдём отсюда. Поговорим спокойно…
— Нет! — Мой голос сорвался, и я резко отдернула руку. — Хватит! Хватит меня убаюкивать! Два с половиной года я глотаю ядовитые уколы твоей матери, два с половиной года притворяюсь слепой к ее шепоткам и колючим взглядам. Она… Она осыпает меня приторными улыбками, а за спиной плетет вот такие мерзкие кружева!
Волна тишины накрыла зал. Сначала замерли наши голоса, потом притихли и соседние столы. Диджей, словно уловив общее оцепенение, приглушил музыку.
— Катюш, ну пожалуйста, успокойся…
— Успокоиться? — в моем голосе зазвенел металл.
Я взглянула на него и внезапно осознала с леденящей ясностью: больше не могу. Просто не могу больше носить эту маску благополучия.
Зал словно окаменел. По лицам гостей, застывшим в гримасах потрясения и предвкушении скандала, я поняла – каждое мое слово достигло цели.
На другом конце зала, словно хищница, выжидающая момент, замерла свекровь. На ее лице застыла маска притворного участия, но в глазах плясали злорадные огоньки торжества. Людмила Васильевна торжествовала, осознавая, что ей удалось вбить клин между мной и ее сыном. Ее это радовало до глубины души, до чертиков в омуте глаз.
— Катя… — прозвучал голос Павла, мягкий, но отвратительно фальшивый, пропитанный мольбой: «Успокойся, не позорь меня».
Но я не позволила ему сбить меня с намеченного пути.
— Сейчас. Либо ты решаешь, с кем ты – со мной или с мамочкой, которая считает меня недостойной твоего высокого сана. Либо я прямо сейчас иду подавать на развод.
Павел колебался лишь мгновение, но оно показалось мне вечностью. Я видела, как в нем бушует внутренняя борьба, как сын отчаянно пытается подавить мужа. Наконец, он резко развернулся и решительно направился к краю зала, где Людмила Васильевна кокетливо щебетала в окружении своих подружек. Я, словно раненая птица, поплелась следом, изо всех сил стараясь сохранить видимость достоинства, хотя предательские ноги подкашивались с каждым шагом.
— Мам, нам нужно поговорить, — произнес Павел, словно обрубая воздух перед матерью.
— Пашенька, ну что ты… — Людмила Васильевна одарила его натянутой улыбкой, за которой пряталось настороженное ожидание. — У вас же с Катенькой свадьба, не до меня сейчас…
— Сейчас самое время, — отрезал Павел. — Катя слышала все, что ты говорила о ней, о нас.
Людмила Васильевна метнула быстрый взгляд на подруг, затем на меня. На ее лице мгновенно расцвела маска оскорбленной невинности.
— Я ничего такого не говорила…
— Людмила Васильевна, — вмешалась я, — но ведь слышали все присутствующие.
— Ну… может быть, я и позволила себе высказать опасения… — Людмила Васильевна попыталась вернуть себе контроль над ситуацией. — Но это же естественно! Я мать, и сердце мое болит за сына!
— Мам, попроси у Кати прощения. Сейчас же, — голос Павла звенел сталью.
— За что? — Людмила Васильевна выпрямилась, словно натянутая струна. — За то, что я говорю правду? Паша, да я же вижу тебя насквозь! Вижу, как эта ноша тебя гнет. Ты думаешь, я слепая? Ты просто… Просто жалеешь ее.
Обжигающая волна стыда и гнева ударила в лицо. Жалеет. Меня. ЖАЛЕЕТ?! Слова вонзились в самое сердце ледяными иглами.
— Людмила Васильевна, — мой голос звучал неестественно ровно, с усилием, — а давайте вытряхнете все свои «правды» прямо мне в лицо? При всех. Раз уж вы такая ревнительница истины. Не стесняйтесь.
— Катя, не надо… — Павел попытался остановить меня, но было поздно.
— Нет, надо! Пусть выложит все до последнего слова. Пусть расскажет прилюдно, какая я никчемная. Пусть объяснит, почему я недостойна ее ненаглядного сыночка. Пусть все услышат!
Людмила Васильевна поежилась, словно от внезапного озноба, а ее подружки, как по команде, отступили на шаг.
— Да что вы все на меня набросились! — не выдержала она, в голосе звенели обида и возмущение. — Я же говорю чистую правду!
Она беспомощно оглядела подруг, ища хоть искру сочувствия, но те, словно сговорившись, молча отводили взгляды, прячась в тени сомнений.
— Можно я скажу?
Все обернулись. От массивной колонны отделилась фигура женщины лет сорока. Ирина, одноклассница Павла, та самая золотоволосая девчонка, что мечтала лечить людей и теперь стала врачом в синем платье, словно сотканном из полуночного неба. Они дружили до сих пор, и потому я не могла не пригласить ее на свадьбу.
— Ира, — изумленно выдохнул Павел, не веря своим ушам. — Ты что…
— Можно? — Ирина нервно сглотнула, борясь с дрожью в голосе. — Я тоже расскажу? У меня тоже… была история с Людмилой Васильевной.
— Ирина, прошу, не стоит… — пролепетала Людмила Васильевна, и голос ее предательски сорвался, став каким-то жалким и писклявым.
— Нет, надо. Давно пора вынести это на свет, может, тогда бы Екатерина избежала этой участи.
Ирина шагнула вперед, обвела взглядом притихший зал. Гости, словно завороженные, потянулись ближе, образуя плотное кольцо вокруг них. В воздухе повисло напряжение, предчувствие чего-то неизбежного.
— В две тысячи шестнадцатом… Я встречалась с парнем. Сережей. Мы мечтали о свадьбе, строили планы… Но однажды ваша мама, — она бросила быстрый, обвиняющий взгляд на Павла, — увидела нас вместе… И сказала Сереже…
Ирина запнулась, словно споткнулась о невидимый камень, но, собравшись с духом, продолжила:
— Она сказала: «Ирочка, конечно, девочка славная, но вы же видите сами… И полновата, и эти следы от юношеских бурь на лице… А у моего Пашеньки, знаете ли, вкус взыскательный…»
В зале повисла такая тишина, что даже гул кондиционера казался оглушительным.
— Через неделю мы расстались, — голос Ирины дрогнул. — Сережа женился на другой. А я долго не могла понять, что вдруг так изменилось, почему он отдалился. Пока случайно не услышала об этом разговоре…
Лицо Людмилы Васильевны побелело, словно на него нанесли толстый слой грима.
— Это… Это ложь… Я никогда…
— Правда, Людмила Васильевна. И вы прекрасно это знаете, — Ирина перевела взгляд на меня. — Катя, не дайте ей сломать и тебя.
По залу прокатился приглушенный ропот, словно шелест осенних листьев под порывом ветра. Кивки сменялись едва заметными покачиваниями голов. Чувствовалось, гости на нашей стороне, но сочувствие их было сдержанным, словно завернутым в плотную ткань благоразумия. Семейный скандал – грязное белье, которое не принято вывешивать на всеобщее обозрение, тем более вмешиваться, занимая чью-то позицию.
Павел застыл между мной и матерью, словно меж двух огней. В растерянности застыл вопрос на его лице – вопрос человека, внезапно узнавшего нечто ужасное о самом близком существе.
— Мам… — прошептал он, словно боясь спугнуть тишину. — Мам, это правда?
Людмила Васильевна вскинула подбородок с вызывающим видом.
— Я всегда желала тебе только самого лучшего… Сердцем матери чувствую… вижу…
— Что ты видишь? — Голос Павла окреп, в нем зазвенела сталь. — Что Катя умна, независима, добилась успеха? Что она подставила плечо, когда моя жизнь рушилась, когда бизнес пошел прахом? Что, в конце концов, благодаря ей я снова поднялся на ноги?
— Паша…
— Нет! — Павел резко вскинул руку, словно обрывая нить невидимого разговора. — Хватит! Мам, либо сейчас, здесь, при всех, ты попросишь у Кати прощения за каждое слово, каждое ядовитое зерно, что ты посеяла, либо… либо ты покидаешь нашу свадьбу.
— Ты выгоняешь родную мать? — Людмила Васильевна трагически прижала руку к груди, словно от смертельного удара. — Я твоя мамочка! Я тебя родила, ночей не спала, вырастила…
— И я безмерно благодарен тебе за это, но Катя – моя семья, моя жена, моя жизнь. И если ты не можешь ее уважать, то настоящей семьи у нас троих не получится. Мне придется выбирать. И я уже сделал свой выбор.
Он повернулся ко мне, в его глазах плескалось раскаяние. Нежно взял мои руки в свои.
— Катюша, прости меня… Прости, что допустил все эти сплетни, эту грязную клевету… Я должен был остановить это безумие раньше.
И в этот момент я почувствовала, как тяжелый камень, годами давивший на грудь, вдруг исчез. Словно гора с плеч долой. Наконец-то, после двух с половиной лет мучительного молчания, мой любимый встал на мою сторону.
Людмила Васильевна, словно пораженная громом, секунд десять смотрела на сына, прожигая его взглядом. Потом, с резким, театральным разворотом, словно актриса, покидающая сцену, произнесла:
— Хорошо. Ты выбрал эту… эту выскочку? Ну ладно, живи с ней, раз она тебе дороже матери. А я уйду. Посмотрим, как ты запоешь без моей помощи, как будешь жить без родной матери! Вспомнишь еще меня!
С этими словами Людмила Васильевна, чеканя каждый шаг, направилась к выходу, гордо вскинув голову. Никто не попытался ее остановить. В воздухе повисло напряженное молчание.
— А теперь… — Павел обвел взглядом застывших гостей и попытался вдохнуть в атмосферу праздничную легкость. — Прошу всех за стол! У нас здесь свадьба, в конце концов! Давайте веселиться!
По залу пронесся приглушенный шепот одобрения, словно легкий ветерок пробежал по кронам деревьев. Молодые лица согласно кивали, в то время как взгляды пожилых гостей скрещивались в неловком молчании. Постепенно, словно ручейки после дождя, гости начали расходиться по своим местам. Вскоре зал вновь наполнился звоном бокалов и аппетитным ароматом блюд, а гул разговоров, то затихая, то усиливаясь, заглушил собой недавнее происшествие, словно его и не было.
Павел обнял меня крепко, поцеловал в лоб, и я, прижавшись к его большому, теплому телу, ощутила, как волна безопасности накрывает меня с головой.
Медовый месяц пролетел в удивительном затишье. Словно штиль перед бурей. Поначалу гости названивали, словно вороны, выклянчивая хоть кроху скандала, расспрашивая о новостях с фронта – моего и свекрови.
Та тоже изредка подавала голос, пыталась прикинуться белой и пушистой, приглашала в гости, словно ничего и не было. Но Павел стоял стеной:
— Пока не принесешь Кате публичные извинения, нам не о чем говорить.
На прошлой неделе свекровь попыталась проскользнуть, словно змея, пролепетала что-то невнятное в телефонную трубку. Но я была непреклонна: извинения принимаются только публично, в присутствии тех, кто был свидетелем ее злобных речей на свадьбе. Раз уж она решила вылить на меня ушат грязи перед всеми, пусть хватит смелости попросить прощения при наших друзьях и близких.
Павел поддержал меня без колебаний. И в этот момент я осознала с кристальной ясностью – он выбрал меня. Окончательно и бесповоротно. Тень раздора отступила, и впереди нас ждало сияющее полотно долгих и счастливых лет.