— Света, ты не находишь странным, что Костя и Машка вообще не плачут? — Ольга Ивановна поправила очки и внимательно посмотрела на коллегу. — Месяц прошел после похорон, а они как будто ничего не случилось.
Светлана Андреевна неуверенно пожала плечами. В учительской было тихо — только тиканье старых настенных часов да шелест тетрадей. За окном моросил октябрьский дождь.
— Дети по-разному переживают горе, — осторожно ответила она. — Может, еще не осознали до конца.
— Да ладно тебе! — Ольга махнула рукой. — Им же по восемь лет, не два. Понимают они всё прекрасно. Просто... не знаю. Что-то здесь не так.
Константин и Мария сидели на последней парте, как всегда — тихие, одинаково серьезные. Темные глаза, светлые волосы, одинаковые синяки под глазами от недосыпания. С тех пор как мама умерла, они стали еще более замкнутыми.
Все в школе знали историю. Анна Борисовна, жена завуча Петра Григорьевича, упала с лестницы дома. Несчастный случай. Поскользнулась на мокром полу, неудачно ударилась головой. Такое случается.
— Константин, ответь, пожалуйста, — учительница истории Марина Васильевна наклонилась к мальчику. — Ты слышал вопрос?
Костя молча кивнул, но ответить не смог. Просто смотрел куда-то мимо доски, мимо учительницы. Сестра взяла его за руку под партой.
— Может, тебе лучше к психологу сходить? — мягко предложила Марина Васильевна. — Поговорить с кем-то...
— Не надо, — тихо сказала Маша. — Мы не хотим ни с кем говорить.
После уроков дети как обычно шли домой одни. Петр Григорьевич работал допоздна — готовил документы, проверял планы, встречался с родителями. Ответственный завуч, которого все уважали. Особенно после того, как остался один с двумя детьми.
— Папа, — негромко позвала Маша, когда отец вернулся домой в половине девятого.
— Что, доченька? — Петр Григорьевич выглядел усталым. Костюм помятый, галстук перекошен, глаза красные.
— Мы хотим к бабушке Зое. Можно?
— Какой еще бабушке Зое? — удивился отец.
— Маминой маме. Она звонила вчера. Хочет нас увидеть.
Лицо Петра Григорьевича потемнело.
— Нет. Мы уже говорили об этом. Зоя Михайловна... она не очень хорошо относится к нашей семье. Вам лучше держаться от неё подальше.
— Но почему? — спросил Костя.
— Потому что я так решил. И точка.
Дети переглянулись. Снова этот странный безмолвный разговор, который пугал взрослых. Как будто они понимали друг друга без слов.
— Хорошо, папа, — тихо согласилась Маша.
Той ночью они проснулись от крика. Резкого, короткого. Потом — тишина. Костя и Маша лежали в своих кроватях и слушали, как внизу что-то скрипит, шуршит. Как будто кто-то что-то убирает.
— Маш, — прошептал брат.
— Тише, — ответила она. — Спи.
Но спать они не могли. До самого утра.
— Дети, с вами всё в порядке? — спросила классная руководительница Татьяна Владимировна на следующий день. — Вы какие-то бледные.
— Мы не спали хорошо, — сказал Костя.
— Кошмары мучают? — участливо поинтересовалась учительница. — Это нормально после... после потери мамы.
Маша посмотрела на брата, потом на учительницу.
— А что, если кошмары настоящие? — тихо спросила она.
— Что ты имеешь в виду, милая?
— Если они не снятся, а... происходят?
Татьяна Владимировна нахмурилась. Что-то в голосе девочки заставило её насторожиться.
— Маша, ты можешь объяснить, о чём говоришь?
Но девочка только покачала головой и больше ничего не сказала.
Вечером того же дня Петр Григорьевич долго разговаривал с детьми на кухне. Говорил только он — тихо, спокойно, внимательно глядя то на дочь, то на сына.
— Понимаете, — объяснял он, — иногда нам кажется, что мы что-то слышим или видим. Особенно когда очень грустно. Это называется галлюцинации. Их не нужно бояться, но и рассказывать о них посторонним не стоит. Люди могут неправильно понять.
Дети кивали.
— Мы же семья, правда? — продолжал отец. — А в семье друг друга защищают. Не выносят сор из избы. Особенно теперь, когда мамы нет.
— Да, папа, — согласилась Маша.
— Хорошо. Тогда идите спать. Завтра будет новый день.
Но новый день принёс новые вопросы. Татьяна Владимировна не могла забыть странный разговор с Машей. Она решила поговорить с детьми ещё раз.
— Костя, — позвала она мальчика после уроков. — Останься, пожалуйста.
Маша тоже осталась. Они всегда были вместе.
— Скажи мне, что происходит дома? — прямо спросила учительница. — И не говорите, что всё в порядке. Я вижу, что не в порядке.
Костя и Маша молчали. Потом девочка тихо сказала:
— Мы не можем рассказать.
— Почему?
— Потому что папа говорит — это семейное. А семейное нельзя выносить чужим людям.
— Но я же не чужая, — мягко возразила Татьяна Владимировна. — Я ваша учительница. Я хочу помочь.
— Вы не поверите, — прошептал Костя.
— Попробуйте рассказать.
Дети переглянулись. Долго. Потом Маша вздохнула:
— Мы видели, как мама упала.
— Да? И что же вы видели?
— Она не поскользнулась, — сказал Костя. — Папа её толкнул.
Татьяна Владимировна почувствовала, как холод пробирается по спине.
— Что вы говорите...
— А потом он долго что-то делал внизу. Мыл пол. И звонил дяде Володе из полиции, — продолжила Маша. — Мы слышали, как он говорил: "Всё готово. Приезжай оформлять".
Учительница не знала, что сказать. Такие вещи... такие страшные вещи не могут быть правдой. Петр Григорьевич — порядочный человек, коллега, отец...
— Дети, вы понимаете, что говорите очень серьёзные вещи?
— Понимаем, — кивнул Костя. — Поэтому и молчали целый месяц.
— А теперь?
— А теперь нам снова страшно, — призналась Маша. — Потому что вчера ночью опять кто-то кричал.
Татьяна Владимировна долго сидела одна в пустом классе после того, как дети ушли. За окном темнело. В коридоре слышались шаги — Петр Григорьевич обходил школу перед уходом домой.
Что она должна делать? Кому рассказать? И главное — а что, если дети говорят правду?
На следующее утро детей в школе не было. Петр Григорьевич объяснил, что они заболели — простуда, лежат дома. Но Татьяна Владимировна чувствовала тревогу.
После уроков она решилась на отчаянный шаг — поехала к дому завуча. Позвонила в дверь. Никто не открыл, хотя в окнах горел свет.
— Константин! Мария! — громко позвала она. — Это Татьяна Владимировна!
Через минуту дверь открылась. Петр Григорьевич стоял в проёме — без галстука, растрёпанный, с красными глазами.
— Что вам нужно? — резко спросил он.
— Я хотела узнать, как дети. Можно их навестить?
— Они спят. Температура. Не стоит их беспокоить.
— Петр Григорьевич, — решилась учительница, — мне нужно с вами поговорить. О детях.
Что-то мелькнуло в его глазах. Настороженность? Страх?
— О чём именно?
— О том, что они мне рассказали.
Долгая пауза. Потом завуч медленно улыбнулся.
— Проходите. Поговорим.
Через час Татьяна Владимировна вышла из дома Петра Григорьевича. Она была бледной и шла быстро, почти бежала к своей машине. В руках у неё был мобильный телефон.
— Зоя Михайловна? — говорила она, садясь за руль. — Это учительница ваших внуков. Мне кажется, им нужна помощь. Срочная помощь.
А в доме за занавесками два ребёнка смотрели в окно. Костя держал сестру за руку.
— Она поверила нам, — шепнула Маша.
— Теперь всё изменится? — спросил брат.
— Не знаю, — честно ответила девочка. — Но молчать мы больше не будем.
Иногда правда страшнее любой лжи. Но молчание может быть ещё страшнее правды. Особенно когда молчат дети, которые видели то, чего видеть не должны были.
И особенно когда взрослые не хотят их слушать.