Семья Ерофеевых была интеллигентная, тихая. Виктор Фёдорович — инженер–химик, его жена, Нина Михайловна, — педагог, уважаемый, почетный работник, на стене в гостиной даже есть фотография, где Ниночка, совсем ещё молоденькая, пожимает руку какому–то известному профессору от педагогики, улыбается. И он тоже улыбается, экая веселая девчушка с ним рядом, приятно!
Старшая дочка Ерофеевых, Зоя, учится в институте, познает иностранные языки, мечтает быть переводчиком, водить по столице иностранные делегации. Умная, очень красивая, открытая девушка, за ней постоянно кто–то ухаживает, дарит цветы, провожает, названивает, но бросает трубку, если слышит голос Нины Михайловны, а не своей возлюбленной.
— Не за горами и свадьба? — смеется Нина. — Ну ты хоть с женихом познакомь, а то что ж он меня так боится!
— Мама! Какая свадьба? У меня учёба, карьера, зачем мне такая обуза? — отмахивается Зоенька, но ставит и ставит букеты в вазочки.
— Тогда зачем ты с ними со всеми встречаешься? Ты их обманываешь, да? Крутишь? — спросила вдруг старшую сестру Леночка Ерофеева, девчоночка — старшеклассница, по мнению всех членов семьи, немного «не от мира сего», какая–то наивная.
— С кем с ними? Ленка, ты что болтаешь?! — шикает на неё Зоя. — И вообще это не твоего ума дело! Иди, пиши свои стишки, а ну быстро!
Лена уже давно пишет стихи, ещё с детства. Сначала писала про котов и щеночков, потом про маму, дождь, солнце, про то, как наступает зима или накатывает жаркой волной городское лето; про огненные, раскаленные крыши, про млечный путь, раскинутый по небу, точно платок, про дурман жасминовых ночей и алое зарево январского рассвета…
Она писала немного наивно, восторженно и очень любила сама читать свои произведения.
На любом семейном торжестве, есть ли приглашенные или за столом только свои, Леночка непременно выходила на середину большой гостиной, поправляла поясок на платье, устремляла взгляд куда–то в стену, хмурилась, кашляла, а потом читала своим тонким, звенящим голосом четверостишия, краснела, в волнении комкала в руках платок, закрывала глаза, иногда плакала. И тогда её голос начинал дрожать.
— Истеричка! — шептала Зоя матери. — Она же сейчас упадет в конвульсиях. Мам, скажи, чтобы перестала! Гостям не нравится!
Присутствующие за столом, и правда, кто–то усмехался, кто–то кривился, закатывал глаза, хмурился, потому что нельзя было ковыряться в тарелке, а надобно слушать и кивать; кто–то шушукался, отпуская в сторону неказистой, широкоплечей и коренастой Лены шуточки.
А она ничего не замечала, восторженно читая свои произведения.
— Не надо так, Зоенька! Леночка талантлива, и как все одаренные, чуть… Словом, она такая, — гладила старшую дочь по руке Нина. — Ты должна быть снисходительна к сестре!
Леночка была «болью» семьи Ерофеевых, крестом, который теперь предстоит нести до конца дней.
Во время беременности что–то пошло не так, Лена родилась раньше срока, слабенькая, вся в красных пупырышках, а личико синюшное. Она и не закричала, как это принято у младенцев, а пискнула только, нежно, жалобно.
— Ничего, девонька! Добро пожаловать в наш мир. Ты только дыши, слышишь? — причитала акушерка. — Ай да девчонка! Глазки внимательные какие! Береги её, Нина.
Лена плохо ела, постоянно сжимала кулачки и изгибалась дугой. У неё болел животик, слезились глазки и выступал диатез.
На дом к Ерофеевым ходила найденная по знакомству Виктором Фёдоровичем патронажная медсестра. Та девушка из поликлиники, Скворцова Полина, что явилась к ним на следующий день после выписки матери с дочкой, Нине не понравилась, уж очень много о себе думает, всё замечания делает: и к груди прикладывают ребёнка неправильно, и кутают, и мало укачивают…
— Вы бы так не кипятились, — одернула её наконец Нина. — У самой, поди, и детей нет. А всё туда же — учить! Я, слава Богу, одну дочь уже родила, на ноги поставила, со второй как–нибудь справлюсь!
— Но так же нельзя! — возмущалась Поля. — Леночка родилась недоношенной, она в вас нуждается, почаще берите её на руки, вот и плакать перестанет.
— Не стану я к рукам приучать, вот ещё! И кто из неё вырастит тогда?
— Да при чем тут «приучать к рукам»! Ей элементарно не хватает тепла, вы это понимаете? Животные, и те греют своих детенышей, а вы…
А Нина считала, что ребенок вполне себе может поплакать в кроватке и успокоиться. Сам. И не стоит поддаваться его капризам. Зоя всегда засыпала сама: полежит, поворочается, покричит, а потом успокоится и уснет. И ничего в этом нет зазорного! Так писали в книгах для молодых матерей.
— А я что? Ехидна, а не мать? Значит так, Скворцова как–вас–там! Чтобы больше ноги вашей в моем доме не было. Учит она меня! Своих сначала родите, а уж потом учите, если осмелитесь! Я — уважаемый педагог с огромным стажем, я знаю, как быть с детьми. Всё, уходите!
И тогда Виктор нашел другую медсестру.
Она ловко делала массаж новорожденной Лене, крутила её туда–сюда, трясла, туго –натуго пеленала и уговаривала Нину не расстраиваться.
— Да что вы в самом деле! Трагедия какая! Ну не будет она у вас семи пядей во лбу, ну и что? У вас же Зоя уже есть, вон, и книжки читает, а как разговаривает — просто удивительно. А на младших, как известно, природа отдыхает, — махала она рукой.
Леночка позже, чем хотелось бы Нине, села, поползла, долго не хотела ходить, всё плакала, просилась на руки. Всего боялась, вцеплялась в родных своими маленькими ручонками, особенно к отцу, прижималась тесно–тесно и замирала.
Заговорила тоже поздновато, Зоя в таком возрасте уже достаточно хорошо изъяснялась, а вот Лена…
И так было во многом. Но Нина скоро как–то то ли смирилась, то ли наконец полюбила младшую дочку. Та уже не требовала столько внимания, сама ела, занимала себя игрушками. И Ниночке показалось, что всё хорошо.
Когда на кухне работало радио, особенно если передавали спектакли или просто читали что–то, Лена садилась на свою табуреточку и слушала.
— Что там? Нина, это Маяковский! Да какой ей еще Маяковский, скажи на милость?! Выключи! — возмущался Виктор Фёдорович, Нина послушно протягивала руку, чтобы сделать, как он просит, но Леночка тут же вскакивала и топала ножкой. Она ничего не понимала в словах диктора, но её завораживало самое переплетение рифм, удары акцентов, пафосность, сила голоса чтеца. И родителям приходилось дослушивать радиопостановку до конца. Только когда начинались сигналы времени, Лена вставала, ставила табуреточку на место, в уголок, и уходила.
Эта маленькая девочка, кривоногая, с реденькими, заплетёнными в две хилые косички волосами, уже тогда была поэтом…
Талант или, как говорила Зоя, блажь, «выстрелил» с невероятной силой, когда Лене было десять. Она стала писать стихи и читать их на праздниках. Гордо вскинув голову, и спрятав за спину руки, она, глядя сквозь сидящих за столом гостей, декламировала что–нибудь «из своего».
— Ну а теперь наша Леночка прочтет стихи! — говорила послушно Нина, когда младшая дочка дергала её за юбку.
— Мам, но мы же хотели играть в лото! — недовольно хмурится Зоя. Ей иногда кажется, что капризы Ленки в этом доме важнее всего остального.
— Ничего, Зайка, сейчас Лена прочтет, а потом лото. И торт! Непременно чай с тортом! — целовала Зою в плечико Нина, немного виновато улыбалась гостям, как будто извиняясь за Лену.
А та самозабвенно, отстукивая ножкой рифмы, декламировала…
Кто–то находил это забавным, кто–то терпел, Виктор Фёдорович всегда слушал внимательно, глядел на дочку строго, как критик или член приёмной комиссии.
— Вот увидишь, Нина, наша Ленка ещё задаст жару! Да, слишком сумбурно, особенно про любовь, но есть в этом талант! Определенно есть! — говорил он жене, когда уже проводили гостей, убрали со стола и теперь лежали в темной комнате, обнявшись и слушая, как стучит по стеклу дождь.
— Ой, не знаю, Вить… Лена странная, во дворе, в школе так про неё и говорят, шушукаются за спиной, я же слышу! Да ещё не такая получилась красивая, как Зоя… Я её люблю, очень, и мне даже стыдно за то, что когда Лена была младенцем, я как–то отталкивала её. Люблю, и ты её любишь, Зоя тоже, хотя она сейчас в таком возрасте, что ей как будто стыдно за чудную сестру … А чужие люди жестоки, Витя, могут не принять, обидеть. Она ранимая, чувствительная. Вот вчера пришла из школы, тихая, чуть не плачет, я спрашиваю, что случилось? Ответила, что у подружки пропал кот, искали, искали, не нашли. Очень жалко ей котейку. И весь вечер глаза на мокром месте у нашей девочки из–за какого–то чужого кота. Если так сердце рвать по любому поводу, то не выживешь! — горячо отвечала Нина.
— Да… Тут надобно панцирь наращивать, грубый, толстый… — соглашался Виктор Фёдорович. — У Лены пока не получается… Ладно, давай, Нинка, спать! Поздно уже!
И они засыпали, прижавшись друг к другу, думая о панцире, о будущем своих девочек, о поэзии…
… В тот день на ужин к Ерофеевым заглянул Константин Сергеевич, коллега Виктора Фёдоровича, тоже химик. Сначала мужчины сидели в гостиной, разговаривали, спорили о чем–то, потом Нина пригласила всех к столу.
Расселись, Виктор налил себе и гостю коньяк, Зое и Ниночке вина, а Лене компота. Выпили за встречу, за успех Зои на экзаменах, за Леночкин аттестат, который она тоже вскорости получит.
Потом Лена, конечно, читала стихи. На этот раз о любви. Гость почему–то хмурился.
— И куда вы думаете поступать, Елена Викторовна? — по–взрослому обратился к девчонке Костя, но смотрел на неё теперь то ли насмешливо, то ли просто веселился тем, что вот так уютно за столом, что Виктор уже немного пьян, а Ниночка смущенно краснеет из–за него.
— Я? Я не знаю. Наверное, на журналистику, — ответила Лена, закусила верхнюю губу.
Зою всегда раздражала эта её привычка. «Ты становишься похожа на белку!» — говорила она.
— Ого! Недурно. Но журналист должен быть пронырлив, немного дерзок, любознателен, немного актер, немного взломщик и, что самое ужасное, чуть–чуть беспринципен. Да–да! Витя, что ты так на меня смотришь?! Сенсации получаются у тех, кто лезет во все дыры, иногда подслушивает, подглядывает, оставляя этикет и тактичность дома, в комоде, вместе со сберкнижкой! Нина! У вас очень вкусные пироги! Я таких нигде не едал! — безо всякого перехода уже хвалил Костя стряпню хозяйки.
А что же Лена? Она расстроилась, опустила голову, чуть не плачет.
— Если вы, конечно, не собираетесь писать о бабочках и прочем зоопарке, то должны понимать, что серьезные статьи, глубокие, проблемные, могут причинить кому–то зло, разбить чью–то жизнь, наконец это в той или иной степени «сотрясание грязным бельём»! — продолжил между тем Константин.
— Ты утрируешь! Зачем ты пугаешь Лену?! — насупился Виктор. Ему бы очень хотелось, чтобы дочка тоже была на хорошей должности, при деньгах и почете. Чем же плоха журналистика?!
— Гиперболизирую, Витя, ты прав. Но чтобы пробиться в сфере публикаций, надо быть или вторым Достоевским, что вряд ли, или нагловатым пронырой, соваться во все дыры, добиваться, клеваться, а ещё уметь льстить и прогибаться. И это правда жизни. Все эти нимфы, сидящие в институтах и пишущие прекрасные статьи… Их сотни, тысячи! Кому они все нужны? У нас журналов и газет столько не найдется! Лена! Лена! Я не хотел вас обидеть! Да что же это… — Константин растерянно вскочил, потому что Лена опрометью кинулась из–за стола. — Я не хотел обидеть! Я же…
— Ладно, Костик! Вечно ты… — махнул рукой Виктор, тоже встал, побежал догонять дочь.
Нина и Зоя понуро ковырялись в тарелках. Костя извинился ещё раз, потоптался в прихожей, ушел…
Зоя тоже скоро отправилась искать сестру. Зоеньки не было очень долго, потом девушка вернулась.
— Мы решили с Константином Сергеевичем вместе… Темно всё–таки… — оправдывалась она. — Но не нашли её, мам. Ох уж эта Ленка! Ну вот как с ней быть, а? — вздохнула Зоя. — На носу экзамены, алгебра, а она про рассветы, лошадей и ковыль пишет. А кому эти рассветы будут нужны, если она завалит вступительные или получит плохой аттестат?! Куда она опять убежала, что это за детские выходки?! Я ей говорила, что сейчас надо просто сосредоточиться на главном, а она мне, мол, главное, это то, что рождается у неё в голове, то есть стишки эти глупые. Мам, ну она же ничего не знает о жизни, поэтому все её рифмы — это просто плод…
Зоя осеклась. Никогда в их семье не говорили, что Лена «ненормальная». Да, в ней есть немного истерического, немного «на разрыв», чувства рождаются и взлетают до небес, но никогда это не называли «больным воображением».
— Леночка — нормальный ребенок. Зоя, она такая же, как ты и я! Она справится. И мы ей будем помогать, — упрямо ответила Нина.
— Мам, но мы не можем быть ей няньками навсегда! Забывчивая, рассеянная, вся в своих фантазиях, как она жить–то будет? Вот эту простую жизнь?! — горячилась Зоя. Ей сейчас и сестру жалко, и себя, ведь рано или поздно Леночка осядет на Зойке тяжким бременем. И тогда прощайте иностранцы, экскурсии по Москве, банкеты и конференции. Надо будет сидеть с непутевой Леной…
— Отец говорит, что надо помочь Леночке нарастить панцирь. Она слишком нежная получилась, говорят, особенность нервной системы. А надо, чтобы закалялась. Но она всегда так переживает по любому поводу, и я кидаюсь её спасать. Не знаю, что теперь будет, как там всё дальше сложится…
Зоя кивнула, отвернулась. Поскорее бы выйти замуж, и пусть тогда мама сама нянчится с Леночкой, а у Зои будут свои дела!..
… Виктор Фёдорович вернулся один. Лену он так и не нашел. Она пришла сама, намного позже, закрылась в ванной, долго сидела там, лила понапрасну воду, потом разделась, встала под душ, включала то холодную, то горячую, жмурилась и чему–то удивлялась…
Экзамены Елена сдала не на «отлично», вряд ли она подготовится и к экзаменам на факультет журналистики, но почему–то совсем не расстроилась. Девушка теперь подолгу сидела у окна, вздыхала, что–то писала в тетрадь.
На выпускном, когда вручали аттестаты, Зоя и Нина любовались своей Леночкой. Среди ровесниц она выделялась этим наивным взглядом, нежными, медленными движениями, чуть склонила головку, слушая, как называют её фамилию, а потом вдруг посмотрела на сидящих в зале людей гордо и независимо, даже с каким–то торжеством.
Нина и Зоя переглянулись. Это что–то новенькое!..
Всё выяснилось на следующее утро.
Лена не гуляла с одноклассниками, не встречала рассвет, не танцевала. Её вообще не было на выпускном.
— Мама, я выхожу замуж, — сообщила она, устало наклонилась, расстегнула ремешки босоножек.
— Что, прости? Лена, я не расслышала, что ты сказала… — Ниночкины брови взметнулись вверх. Зоя, до этого напевающая что–то на кухне, замолчала.
— Я выхожу замуж. Это так прекрасно! Теперь я буду писать о любви всю правду, по–настоящему. Вот чего не хватало моим стихам! Личного переживания того, о чем я пишу. Но это всё в прошлом. А теперь…
Она на мысочках прошла в гостиную, стала кружиться, раскинув руки и напевая что–то, потом остановилась, рассмеялась.
— Мам, может, она пьяная? — предположила Зоя. — Лена! Какая свадьба, за кого ты замуж собралась?! У тебя на носу экзамены! Иди умойся и ложись спать!
Леночка, действительно, была немного уставшей, щеки её горели нездоровым румянцем, и взгляд был каким–то туманным, странным. Нина потрогала её лоб — холодный. И руки тоже.
— Не надо, мамочка. Ну что ты меня щупаешь?! — рассмеялась Лена.
— За кого ты собралась? — строго спросила Нина.
— За Константина. И у нас будет ребенок, мама. Будет ребенок, дитя… — Девчонка перешла на шёпот. — Я не знала, что это так больно, мама. Но теперь я смогу написать об этом и…
— Что? Не вздумай! Какой Костя? Кто он? Где вы познакомилась? — допытывалась мать.
— Костя. Он был у нас в гостях, папин знакомый. Он ещё говорил про журналистику и про то, что я должна стать беспринципной, — Лена легла на диванчик, зевнула и, положив руки под щеку, тут же уснула.
Зоя побледнела. В тот мартовский вечер, когда Лена сбежала, оскорбившись словами папиного гостя, Константин как будто сблизился с Зоей. Они ходили по дворам, искали беглянку, грелись в фойе кинотеатра, опять искали. И Костя спрашивал Зою о её учебе, о том, как она видит себя в будущем, что думает делать. Зоя отвечала честно, горячо, не скрывая того, что намерена продвигаться по карьерной лестнице, и даже очень высоко.
— Да, вы молодец! — кивнул тогда Константин, закурил, отвернулся, выдыхая дым. — Вы сильная девушка, крепкий характер!
И это прозвучало как–то так обнадеживающе, и Зоя почему–то подумала, что Константин Сергеевич в неё влюбился. Господи, как глупо! Она с тех пор часто встречала его в их районе, хотя сам он жил далеко. Он куда–то спешил, но всегда находил время побеседовать с Зоей, пару раз они даже ходили в театр! Это ли не намек на отношения?! Да, не целовались, но Зоя и не давала понять, что готова!..
Константин Сергеевич был как–то вхож в МИД, Зое бы он очень помог. Да и она ему как будто нравилась. Между ними восемнадцать лет разницы, но Константин Сергеевич выглядит достаточно моложаво, и потом, Зое он пригодится, как трамплин, она бы быстро от него устала, от его опеки, заботы, домашних хлопот. И развелись бы тихо–мирно… Но теперь ничего уже этого не будет. Всё…
… Костя стоял на лестничной площадке. Лена попросила его прийти, поговорить с родителями, всё решить официально. А он не мог, курил вот уже третью сигарету подряд, уже соседка Ерофеевых выглядывала и ругалась, что нечем дышать, и Костя открывал форточку, дышал туда. Он никак не мог решиться позвонить в Ерофеевскую дверь.
«Как мальчишка, ей–богу! — с досадой подумал он. — Хорош жених!»
Зоя вышла вынести мусор и замерла с ведром в руках.
— Надеюсь, не с пустым? — кивнув на ведро, усмехнулся мужчина. — Здравствуйте, Зоя.
— Хотите проверить? Могу прямо вам на голову высыпать! — зло прошипела Зойка, захлопнула за собой дверь.
— Не стоит.
— А всё же! И как же вас понимать, Костя, а? Вы что себе удумали? Ленка ду ро ч ка ещё, наивная, всегда такой будет, а вам такое по душе? Ей учиться надо, а вы её в койку, теперь будет ребенок? Да какая она мать, побойтесь Бога! На тещу все повесите? А сами что? Пока не поздно, давайте все отменим! Лена будет переживать, конечно, но это даже ей понравится. Вот как ощущается разлука, расставание. И она напишет об этом стишок, а потом успокоится. Вы же старый для неё! — Зоя говорила уже громко, не стесняясь.
— Но для вас я не был столь старым, Зоя Викторовна! Вас это ничуть не смущало, и предложи я вам руку и сердце, вы бы тут же сказали «да»! — пожал плечами Костик.
— Я — другое дело. Мы оба взрослые люди. А Лена — ребенок, она…
— Она уже давно взрослая женщина, просто вы этого не хотите замечать. Она умеет быть желанной, нежной, она искренне смеется и плачет. Да, она не умеет готовить и гладить белье, но я смогу ей в этом помочь. Вы сломаете Леночку, а я помогу.
— Чем же? — Зоя поставила ведро на кафель, с усмешкой посмотрела на своего несостоявшегося жениха.
— Я опубликую её стихи. Её талант надо оберегать, питать его, лелеять. Какая учеба?! Какая журналистика или филфак?! Да там её утопят во всяких условностях. А я…
— А вы знаете, сколько стоит издать книгу? Хотя бы одну? А вот я носила Ленкины стихи в редакции, просила, ведь ей было бы приятно. И что? Ничего. Таких, как она, сотни. Это всё пустая затея. Отпустите вы её, ей надо учиться!
Константин Сергеевич задумчиво смял «бычок» о край подоконника, выдохнул, покачал головой.
— Нет, Зоя. У нас будет ребенок. Мы уже семья, хотите вы того или нет. Пропустите, пожалуйста, меня Лена ждет…
Растерянная Нина Михайловна, сердитый Виктор Фёдорович, Зоя с каменным лицом — все смотрели на Лену. А та самозабвенно читала очередные стихи о любви. Они были сильными, образными, обжигающими.
Зоя такой любви никогда не знала. Не знали и Витя с Ниной. Кажется, это что–то из сказки. А вот Леночка любила именно так!
— Ну что же… Препятствовать не стану, — грустно ответил Витя. — Может, и к счастью всё это. Только вот не получится всю жизнь в воздушных замках жить, Леночка, и работать придется, поверь. Отучись, девочка. Надо!
Но Лена не послушалась. Зачем, если Костя приносит ей все на блюдечке с голубой каёмочкой, слушает шедевры её творчества, водит в гости, и там ей все аплодируют! Она — диковинка, самородок, чудачка, беременная и отекшая, она теперь пишет всё больше слезливое, про брошенных щенков и замерзающих птиц.
— Ты носил мои стихи в издательство? — спрашивает она у мужа каждый день.
— Да. Но сказали, пока подумают. Не расстраивайся, девочка моя, просто не сразу люди могут понять, что перед ними талант! — целовал её в макушку Костик, потом жарил картошку на ужин, каждый день картошку — то, что умел. Иногда приезжала Нина, подкармливала зятя. Лена обижалась, мол, что она — плохая жена?!
Костик сначала молчал, долго вез всё на себе. Ему не трудно, он был к этому готов, он любит Лену, неземную, воздушную, зефирную, и в лепешку расшибется, чтобы она была счастливой. Пусть в ущерб работе, пусть карьера его застопорилась, застряла, зато Леночке хорошо!
Но потом, когда родилась Юля, и у самого Константина на работе выдался безумно сложный период, а Лена все лезла к нему за утешением по поводу её непризнания среди издательств, он не выдержал.
— Да не печатает никто твои стихи, потому что они гадкие, наивные, глупые! Их как будто школьница пишет и всё никак не может повзрослеть. Лена! Лена, опомнись! У тебя растет дочь, а ты даже не помнишь, что её надо покормить, и не знаешь, почему она плачет. Дома постоянный бардак, а ты в этом немыслимом халате. Причешись, сделай уборку, помой посуду, в конце концов! Мне надо работать, я один вас всех тяну, ты этого не замечаешь?!
Леночка плакала и уходила в комнату. А Костик натягивал фартук и мыл посуду, стирал Юлины вещи, потом садился поработать. И проклинал свою жизнь, такую, казалось бы, одухотворенную, романтичную…
… Леночка ушла от них под Новый год.
— Я больше не могу так жить, Костя. Ты, Юля… Я вас очень люблю, но я не могу работать в такой обстановке! У меня в голове пустота, понимаешь? Вы выпили из меня все соки, а для таланта, ты сам знаешь, это немыслимо. Я уеду, Костя. Не надо сейчас устраивать сцен, кричать, хватать мои вещи. Я не останусь. Давай просто обнимемся.
Лене очень хотелось пережить разрыв, расставание, почувствовать их на вкус, а потом писать, писать до утра! И видеть страдание в глазах мужа. Это тоже очень важно понять — как он страдает, что при этом написано на его лице…
Но Костик обниматься с ней не стал, забрал из рук жены Юльку и ушел с ней на кухню.
Леночка опешила, позвала мужа, тот не отозвался. Женщина постояла еще немного, взяла чемодан и всё же ушла. Она взяла сколько–то денег из Костиного письменного стола. Она их заслужила, потому что всё это время губила свой талант, угождая старику и младенцу. Это ужасно. Но вот настало освобождение. И впереди что–то очень хорошее, только бы успеть на Ленинградский вокзал. Лена едет в северную столицу — пристанище поэтов и муз. Там непременно что–то получится! Тем более, что Лена едет не одна, а с неким Анатолем, именно так, на «Толстовский» манер. Он тоже пишет стихи, рубит свои чувства в строфы и рифмы.
Они познакомились в библиотеке, где Леночка читала свои произведения благодарным слушателям из числа местного старшего населения.
Анатоль сказал, что у него в городе Петра есть уютная квартира. Там живет ещё его сестра с мужем, но это ерунда. Лене там понравится!..
…Леночку лишили родительских прав не сразу, Костя ещё долго доказывал, что мать–поэтесса бросила ребенка и совершенно им не помогает.
А Юля росла, цеплялась за отца, боялась чужих, любила слушать стихи, если их читали по радио, раскачивалась под песни.
Но Костик этому не потакал. Вторую поэтессу он не выдержит, уже и годы не те, да и Нина Михайловна говорила, что у Лены «всё именно так и начиналось».
— Зоя, я прошу вас, помогите. Юлю надо как–то отвлечь от этого! Её же ещё можно спасти! — глухо просил он по телефону.
— Ну так будьте нормальным, обычным отцом, Костя! Водите её в цирк, смейтесь, катайтесь на санках, ходите в гости к другим детям, определите её в садик! Мы в свое время от многого оберегали Лену, думали, что так лучше. Возможно, мы ошибались. Теперь ваш ход, вы сами начали эту партию! — ответила женщина.
Нет, племянницу она не бросила, навещала, иногда забирала к себе.
В школу Юлю тоже провожала она и Константин.
— Какой чудный ребенок и красивые родители! — сказала чья–то бабушка, глядя на Юленьку. — Косички, форма чистенькая, туфельки. А мои родили бесенка, в школу стыдно привести! По дороге побежал, упал, штаны порвал, ладонь покорябал, на автобус из–за этого мы с ним опоздали. Сущее наказание!
Бабуля ещё что–то говорила, а Костя не слушал. Он смотрел на Зою и сожалел, что когда–то выбрал не её.
Она как будто прочитала его мысли.
— Мы бы не смогли быть вместе, Костя. Я не могу быть «за кем–то», понимаешь? И потом, если бы мы тогда поженились, я бы пропустила своего самого главного человека... Я выхожу замуж. Вы с Юлей, естественно, приглашены! — Зоя улыбнулась. — У всех свои половинки, и хорошо, если они найдутся!
Константин кивнул — хорошо, если…
… Лена на новом месте как–то не прижилась, сестра Анатоля её выгнала, посчитав, что поэтесса решила «захапать» её квартиру. Толик извинялся, хватал Леночку за руки, а та всё плакала, плакала…
Деньги у поэтессы быстро закончились, а признание почему–то так и не пришло. Помыкавшись, Леночка устроилась в театр билетершей, тоже, конечно, повезло, над ней сжалилась старушка–вахтерша, замолвила словечко. А ведь могло бы быть и хуже…
В театре Леночка продвинулась по общественной работе, писала стихи в стенгазету, навзрыд рассказывала, как её бросил муж, отобрал ребенка. Лене все сочувствовали, дали комнату. Не хоромы, но есть хоть, где голову преклонить. На этом вся помощь страдалице закончилась.
— … Лишь немногие понимают, что такое настоящий талант, мама! Поэтому я вынуждена гнить в этом сыром, склизком городе! — ныла Лена Ниночке по телефону. — Даже Константин предал меня! Он обещал защищать меня, оберегать. Сначала так и было, но потом он распоясался, стал что–то от меня требовать… Мама! ты слушаешь?!
Нина сначала угукала, жалела дочку, а потом и ей это надоело.
— Лен! Извини, у нас дел много. Не пропадай, звони! — хотела она уже положить трубку, но дочка не спешила прекращать разговор.
— Мама, а ведь это ты во всем виновата! И так страшно от этого… Такую боль вы мне причиняете… Мам, пришли мне денег, ты же не можешь бросить меня вот так! Я твоя дочка! И я страдаю.
Нина не может бросить, конечно, присылает что–то. Но домой не зовет, любит на расстоянии. Так как–то спокойнее…
… — Мам, встретите меня завтра на вокзале! — вдруг сообщила Лена, выдернув мать из–за праздничного стола, отмечали Юлин день рождения.
— Детка… Завтра? Но мы завтра собрались… — мямлила Нина.
— Мама! Я не могу нести чемоданы! Я беременна! — Леночка заплакала, ранимая, нежная Леночка, талантливая и совершенно беспанцирная…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".