Эльридан вернулся в Академию под тяжестью мыслей, словно нес на плечах невидимый, но ощутимый груз древнего знания. Его путь через ветреные холмы, с редкими всполохами магического света среди крон деревьев, был погружён в тишину — такую, что казалось, будто даже птицы избегают нарушать этот молчаливый диалог мага с самим собой.
Он вновь и вновь возвращался в мыслях к Залу Обмана. Там, в самом сердце таинственной библиотеки, скрывалось нечто такое, что давно уже перестало быть просто частью знаний — это было живое пространство, где сама правда подчинялась искажённому отражению. Эльридан уже не сомневался: Дариус побывал там. Все улики складывались в одну тревожную картину, как осколки древнего зеркала — рваные, ослепляюще-опасные.
О Зале Обмана он знал крайне мало, и в этом было не просто затруднение, а элемент ритуального ужаса. Сам факт знания о его существовании был исключительным. Запрет записывать сведения о нём был не просто формальностью, а магическим запретом, вплетённым в саму ткань клятвы Высшего Мага. Только устное знание — от уха к уху, от сердца к сердцу. Это напоминало передачу огня в мире, где слово могло быть ловушкой.
Первым, кто заговорил об этом, был Эрин Луценис — маг, о котором слагали предания, как о том, кто сотворил саму Библиотеку. Но даже о нём оставались вопросы без ответов: была ли Библиотека целиком его замыслом? Или же он действовал под влиянием чьей-то воли, неизвестной, незримой, как дыхание древнего зверя, затаившегося в тени реальности? Кто мог диктовать свою волю Великому Магу? Вопрос звучал как эхо в бездонной пустоте.
Зал Обмана и его таинственный двойник — Зал Забытых Сказаний — не были вымыслом. Они не были просто легендой. Это были реальности, упрятанные в складках магического мира, словно капли чернил на свитке, который невозможно полностью прочесть. Не загадка — тайна. И тайна эта дышала. Она звала.
Эльридан собирал разбросанные по сознанию мысли, как мозаику из стеклянных осколков, каждый из которых ранил своей остротой. Перед его внутренним взором вновь и вновь вставала фигура Дариуса, исчезающая в мраке Зала Обмана, как путник, шагнувший за грань отражения.
Да, Дариус вошёл туда. Это уже казалось не предположением, а несомненным фактом. Более того, он, вероятно, побывал и в Зале Забытых Сказаний — пространстве, которое, по слухам, не помнит себя, и в котором каждый шепот прошлого превращается в отголосок будущего. Что-то изменилось в Дариусе после возвращения — это чувствовалось на уровне самой ткани реальности. Вокруг него вибрировала новая сила, неведомая, как дыхание безликой сущности, пробудившейся во тьме.
Иллюзия, оставшаяся после него, — не обычная тень. Это была щель, тонкая, как волос рассечённой молнией, сквозь которую можно было заглянуть в Зал Обмана. Её можно было использовать. Но стоило ли?
Что произойдёт с тем, кто воспользуется этим следом, этой искрой чужой магии? Удастся ли ему вернуться обратно из глубин искажённого мира? Или же он, как нить, втянутая в чёрную бездну, растворится, потеряв себя — не просто тело, не просто разум, но саму свою суть?
Эльридан чувствовал, что этот путь — не просто риск, это прыжок с края мира, где за горизонтом нет ни света, ни звёзд. Только тайна. Только забвение.
Когда Эльридан подошёл к массивной деревянной двери своего кабинета, украшенной резьбой древних символов, он сразу заметил тень, затаившуюся у стены. В тусклом свете витражных окон стоял Арден, словно сам превратился в часть архитектуры Академии — недвижим, напряжён, как струна перед разрывом.
— Ты ждал меня, Арден? — голос Эльридана прозвучал ровно, почти без интонации, словно это была реплика из повторяющегося сна.
Арден сделал шаг вперёд. Его глаза были полны тревоги, как море перед бурей. Он едва справлялся с дыханием, слова застревали в горле, но всё же он выговорил:
— Я пришёл... узнать правду. Что происходит с Мириэль? Что с ней?
Эльридан задержал взгляд на лице мага. Его черты были спокойны, как поверхность замёрзшего озера. Он говорил чётко, отчётливо, без намёка на сострадание:
— С момента заключения Мириэль в магический кокон ситуация не изменилась. Она остаётся в неподвижном состоянии. Мы до сих пор не смогли пробиться к её сознанию, к её истинной сути. Она… стабильно жива. Ни улучшений, ни ухудшений. Некоторые методы исследования её состояния ещё не были применены. Надежда есть. Пока.
Слова падали, как тяжёлые капли на камень, оставляя на душе Ардена холодные следы. Он отшатнулся, словно от удара, и замолчал. Несколько мгновений он стоял, глядя в пол, затем его плечи вздрогнули, и по щекам потекли слёзы — медленные, неистребимые, как роса скорби, выкристаллизованная временем.
Он поднял голову, и взгляд его, затуманенный слезами, вспыхнул внутренним светом, едва сдерживающимся под хрупкой оболочкой человеческой плоти. Его голос дрожал, но в нём звучала такая сила, что казалось — говорит сама первозданная боль, облечённая в слова:
— Я не могу… больше… просто ждать… — слова срывались с губ, как листья с дерева, срываемые бурей. — Я не могу сидеть сложа руки, когда она там… одна, в темноте, замкнутая в молчании. Пожалуйста… прошу тебя… дай мне шанс. Дай мне хотя бы попытаться. Я сделаю всё. Всё, что потребуется. Я готов пройти через любую муку, любое испытание. Хочешь крови? Возьмёшь. Хочешь душу? Забирай. Хочешь, чтобы я исчез навсегда? Пусть будет так. Я только хочу её вернуть…
На последней фразе голос его захлебнулся. Грудь ходила тяжело, как меха умирающего кузнеца. Он стоял, сжав кулаки так, что ногти врезались в кожу. Но он не замечал боли. Его существование свелось к одной единственной точке: спасти Мириэль.
Слова его были не просто речью. Это было излияние сущности, вырванной из груди, как стон земли при рассвете. Они летели к Эльридану, как пылающие стрелы, каждая из которых оставляла на ледяной поверхности мага глубокую, но неявную трещину. Они пытались пробиться сквозь его безмолвие, как весенние ростки сквозь толщу застывшего льда, где под внешней холодностью может скрываться почва, готовая к пробуждению.
Эльридан выслушивал Ардена, оставаясь недвижимым, словно статуя, вырезанная из черного обсидиана. Его лицо было маской без выражения — ни одна мышца не дрогнула, ни одна эмоция не прорвалась сквозь холодную, почти безжизненную оболочку. Лишь глаза оставались живыми — глубокими, бездонными, как древнее озеро, скрытое в сердце мрачного леса. В этих водах никогда не отражался свет — он утонул там много столетий назад, оставив лишь ледяную тишину.
Он пристально вглядывался в Ардена, как будто пытался заглянуть сквозь него, увидеть не только его страх и боль, но саму суть его решимости. И, словно откликаясь на невидимый зов, в его голове вновь прозвучала мысль, настойчивая, как барабанный ритм: «готов на всё, что угодно».
Он повторял эти слова, как древнее заклинание, пробуя их на вкус, вдыхая их смысл. Эта фраза звучала, будто её прошептал сам ветер судьбы, коснувшись его уха, холодный и неизбежный. Она не была просто обещанием Ардена — она была ключом. Шагом. Переходом.
Попытка войти в Зал Обмана — именно она была воплощением этих слов. Не просто испытанием, не просто риском — жертвой, принесённой на алтарь тайны. И теперь эта возможность стояла перед ним, как врата в туман, за которыми не видно ни пути, ни конца.
Мысль о собственном участии вспыхнула в разуме Эльридана, как короткая искра в темноте — ярко, тревожно, но мгновенно исчезнувшая, словно испугавшись собственного света. Он сразу оттолкнул её прочь. Он был нужен Академии так же, как фундамент нужен башне, чтобы та не рухнула под весом своих же этажей. Его знания, наслоённые годами изучений и обострённые интуицией, были не просто полезны — они стали неотъемлемым нервом всей структуры. Он не мог позволить себе броситься в бездну. Не имел права.
И всё же... зачем тратить время на поиски другого мага? Зачем объяснять, уговаривать, подготавливать? Когда вот он — стоит перед ним. Арден. Маг, который уже на краю. Уже шагнул одной ногой в безумие. Да, пока только в сердце, но именно оттуда и начинается путь в тьму.
Нужно было лишь немного — не приказ, не уговор. А подношение. Образ. Завуалировать необходимость в ореол судьбы. Облечь риск в великое предназначение. Подать отраву в чаше жертвенности.
Тогда Арден сам сделает шаг. Сам примет тяжесть выбора. И поверит, что это он выбирает путь. А не путь выбрал его.
Если Ардену удастся войти в Зал Обмана и установить хотя бы слабую нить связи — это станет не просто открытием, а рывком сквозь толщу вековых тайн, прорывом, способным изменить саму парадигму магического мира. Это будет, как если бы кто-то заговорил с вечностью, и та, неохотно, но ответила бы шёпотом.
Но если он погибнет… Что ж. Тогда это будет боль. Пустота. Потеря. Но не катастрофа. Академия переживёт. Погибнут многие, если исчезнет Эльридан. А вот смерть Ардена станет всего лишь ещё одной каплей в уже кровавом хрониконе жертв ради прогресса. Лучше утратить Ардена, чем потерять себя. Лучше сломать слабое звено, чем позволить цепи истины распасться совсем.
И всё же, одна тень упорно скользила по краю его сознания, холодная и липкая, как дыхание забытых богов. Мысль, что пыталась остаться незамеченной, но вновь и вновь поднимала голову из темного угла разума. А что, если Арден изменится? Что, если он выйдет оттуда не магом, не человеком, а чем-то иным — существом, в чьих глазах уже не будет отражения человеческой сути?
Что, если он станет подобным магу, разрушившему барьер вокруг библиотеки, тем, чья воля стала бурей, разметавшей древние печати и сломавшей само основание порядка? Но, пожалуй, нет... В этой мысли, наоборот, не было сомнения. То, что раньше казалось догадкой, теперь ощущалось с пугающей уверенностью — Дариус и был тем самым магом. Эльридан чувствовал это не умом, не логикой, а чем-то глубже — древним инстинктом, знанием, вырезанным в самой его сущности. Как земля чувствует приближение дождя, ещё до того как небо сгустится и капля упадёт на пересохшую трещину в почве. Это было знание без доказательств, но с той очевидностью, с какой наступает ночь за вечером.
Хорошо. Значит, всё или ничего. Он знал: нужно подстраховаться. Без этого — без гарантий, без границ — эксперимент превращался в самоубийство. На Ардена будут наложены чары контроля. Не просто магия наблюдения — нет. Это будут древние, беспощадные печати, вырезанные из времени и вплавленные в суть самого мага. Они не просто следят. Они карают. Если Арден не выйдет на связь через строго установленное время, эти чары обрушатся на него с точностью клинка — молниеносно, безболезненно, бесследно. Без возможности спастись.
Это не жестокость. Это механизм. Как замок на клетке с ядовитым существом. Как последний рычаг безопасности, встроенный в машину, способную разрушить больше, чем способна понять.
Арден сам сказал, что готов умереть ради Мириэль. И, быть может, именно так всё и завершится. Или начнётся. Потому что в этой истории смерть — не всегда конец. Иногда она становится ключом. Тёмным, обугленным ключом, что открывает не врата, а кокон. Где внутри, возможно, всё ещё тлеет чьё-то дыхание. Или чья-то воля. Или нечто третье.
Эльридан заговорил с Арденом ровным, почти отстранённым голосом, будто произносил не слова, а произносил формулы, выученные давным-давно, как мантры перед забвением. Его интонации были лишены страха, надежды, даже интереса — он говорил так, словно обсуждал прогноз надвигающегося шторма, наблюдаемого изнутри крепости.
Лицо его оставалось безмятежным, как гладь древнего озера на рассвете. Но под этой маской покоя скрывалась энергия, медленно клубящаяся в глубине — как магма под коркой остывшего вулкана. Лишь лёгкое напряжение уголков глаз выдавало, что мысли его работают с лезвийной точностью.
— Есть кое-что, что, возможно, ты должен знать, — произнёс он, не отводя взгляда от Ардена. Голос был мягкий, но в нём звенело что-то отдалённо металлическое, как у стали, едва извлечённой из ножен. — Я вижу связь между тем, что произошло с Мириэль… и крушением барьера.
Он сделал шаг ближе, и лёгкая тень от витражного света скользнула по его лицу, будто чья-то чужая мысль касалась его кожи. Эльридан продолжал:
— Это не прямая причина и следствие. Это тонкая, почти неуловимая нить, связывающая два события, казалось бы, далёкие друг от друга. Но она есть. И суть её — в явлении, которое мы называем «отсутствием даже пустоты».
Он сделал паузу. Воздух вокруг них сгустился, как перед грозой.
— Это не просто тьма. Не забвение. Даже не пустота. Это... стирание. Удаление самой возможности существовать. Место, где ничто не может быть — потому что само «быть» утратило право на присутствие.
Слова его падали медленно, как пепел сгорающих миров, и оседали в сознании Ардена холодом, который невозможно согреть огнём.
Эльридан сделал паузу, будто давая своим словам возможность медленно и неотвратимо проникнуть в самую суть Ардена. Они расползались, как густой, едва тёплый яд, проникающий в сознание не вспышкой, а вязкой, ползучей уверенностью. Воздух между ними стал тяжелее, как будто сама реальность на миг замерла, опасаясь следующей фразы.
Он чуть склонил голову, и его голос прозвучал мягче, но в нём чувствовался внутренний жар, который пульсировал под ледяной оболочкой:
— Возможно… — медленно начал он, — если мы подберём верный ключ, подойдём к ней не с грубой силой, а с пониманием, — библиотека впустит нас глубже. Туда, где скрыты не знания, а истины. Те, что были спрятаны даже от самых прозорливых. Те, что никто не осмеливался искать.
Он сделал шаг к окну, где отражения витражей играли на полу цветными пятнами, как блики снов. Его силуэт будто растворился в полутени.
— Там могут быть ответы. Настоящие. Те, что позволят не просто пробудить тело Мириэль, не просто стряхнуть с неё оковы забвения… но вернуть её суть. То, кем она была. Её глубинную ткань. Её имя — настоящее, не то, что мы произносим, а то, что шепчет ей сама Вселенная.
Он замолчал на секунду, а затем тихо, почти шёпотом добавил:
— А может… и больше. Быть может, мы найдём путь к тем, кого мы давно, слишком давно назвали Падшими. Тем, кто остался за гранью. И если нам удастся заглянуть туда — то, возможно, сама эта грань перестанет быть стеной.
Эти слова не требовали ответа. Они уже были шагом в ту тьму, где даже молчание имеет форму.
Он говорил спокойно, почти ласково, словно обсуждал не преддверие неизвестного, а рецепты ухода за редкими цветами в саду знаний. В его голосе сквозило что-то нежное, почти отеческое — но за этой бархатной оболочкой пряталась сталь. Безмерный риск. Бездна, глядящая в ответ.
За окном бушевал ветер, шипя и стучась в витражи, как будто сам воздух хотел пробиться внутрь, предостеречь, отговорить. Стекло звенело, будто плакало голосом времени, хрупкого и неумолимого.
— Но этот путь… — начал Эльридан, сделав медленную паузу, словно прикасаясь к запретному знанию, — пока не рассматривается.
Теперь его голос стал твёрже, чётче, в нём зазвучала отточенная жёсткость логики, сдержанная и непреклонная, как лезвие кинжала, лежащего на весах.
— Он слишком опасен. Маг, что решится войти в библиотеку подобным способом, может никогда не вернуться. Может исчезнуть — не телом, а существом. Раствориться в той пустоте, о которой даже тьма отзывается с опаской. Пока у нас есть другие пути — мы обязаны их использовать. До тех пор, пока можем. До тех пор, пока ещё есть «мы».
Арден не выдержал. Его голос, дрожащий, надломленный, прорвался сквозь напряжённую тишину, как крик птицы, попавшей в западню.
— Я готов! — почти выкрикнул он, перебивая Эльридана. — Я пойду туда! Я войду в библиотеку! Только… только помоги мне… прошу…
Слова срывались с его губ, будто сами спешили покинуть грудную клетку, не выдержав давления боли и отчаяния. Его руки слегка дрожали, пальцы сжимались в кулаки, потом снова разжимались, как у человека, который балансирует на краю бездны.
Эльридан медленно кивнул. Его лицо оставалось каменным, но в глазах на мгновение промелькнул отблеск чего-то древнего — то ли понимания, то ли чего-то более зловещего.
— Я услышал тебя, Арден, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я обдумаю твою просьбу. Это серьёзный шаг, и я не позволю себе действовать на эмоциях. Я должен ещё раз проанализировать всё — каждый аспект, каждое возможное последствие.
Он сделал паузу, потом продолжил:
— Я уважаю твою решимость. Если не найду веских причин отложить попытку, то подготовлю тебя сам. Лично. Без посредников. Ты получишь шанс, если он будет хотя бы малейшим образом оправдан.
Эти слова повисли в воздухе, как окончание приговора. И всё, что оставалось — это ждать.
Арден менялся буквально у Эльридана на глазах. Его осанка, только что полная внутреннего напряжения, словно расслабилась — но не от спокойствия, а от безысходной готовности. Он был как утопающий, внезапно почувствовавший под рукой спасительный круг, но ещё не уверенный, что сможет за него удержаться.
Слова, полные отчаяния и мольбы, теперь застряли в нём, как осколки разбитого стекла, режущие горло изнутри. Он не мог произнести ни звука, но его глаза — огромные, блестящие от неосушенных слёз — уже кричали всё, что невозможно было выразить словами. В них читалась мольба, страх, преданность… и, быть может, обречённость.
Эльридан, сохранивший абсолютное спокойствие, властно кивнул. Этот жест был немым приказом, но в нём звучало нечто большее — признание, одобрение, скрытая печать таинственного согласия.
— Я понял тебя, Арден, — произнёс он сдержанно. — Уходи. Мне нужно время, чтобы разобраться с текущими делами и приступить к подготовке. Твоё терпение будет вознаграждено.
Эти слова прозвучали почти буднично, но они запечатали момент, который мог изменить не только судьбы двух магов, но и самого мира.
Арден не ответил. Он лишь резко, будто не желая даже на секунду усомниться в услышанном, развернулся на пятках. Его плащ взметнулся за ним, как крыло раненой птицы, и в следующий миг он исчез за углом коридора, оставив за собой только дыхание тревоги.
Эльридан вошёл в свой кабинет, в котором царил полумрак — тени от полок, уставленных древними фолиантами, ложились на стены, как вытянутые когти чего-то, что слишком долго спит. Он медленно провёл рукой по воздуху, и дверь за его спиной замерцала, а затем вспыхнула символами запретной магии, запечатываясь мощным охранным заклинанием.
На мгновение пространство будто застыло. И тогда на его лице, как трещина на холодном стекле, появилась ухмылка. Не насмешка, не удовлетворение — это было нечто зловещее, искривлённое, как отражение в искажённом зеркале. Она вспыхнула внезапно и исчезла, как всполох призрачного огня.
Эльридан даже не заметил этого. Потому что ухмыльнулся не он.
Что-то внутри него. Или рядом. Или сквозь него. Присутствие, укрытое в складках реальности, позволило себе жест. Миг откровения — или предостережения. Ветер в камине прошептал, как будто имя, давно забытое. И тишина вновь сомкнулась, как замок на гробнице.