Почему я пишу Эйнштейна?
Эйнштейн — это не портрет. Это заклинание.
Когда я пишу его в зелёных, ультрамариновых, киноварных и жёлтых всполохах, с трубкой, что дымится как вулкан, или со скрипкой, изогнутой как вопрос ко Вселенной — я не изображаю человека. Я ловлю сам ритм хаоса, который он приручил.
Его лицо — территория парадокса. Морщины — как трещины в реальности, через которые проглядывает иная логика. А эти глаза! Они смеются над нашими «очевидностями», будто знают: мир — это лишь уравнение, которое забыло, что оно — стихотворение.
Я увеличиваю его до неприличных масштабов не из-за пафоса. Просто так он становится пейзажем. Горами и пропастями мысли. Если писать его «в натуральную величину» — холст не выдержит: вся эта бешеная энергия E=mc² порвёт ткань.
А ещё — он играет. Со скрипкой, с пространством, с усмешкой. Это же и моя игра: как передать цветом то, что он выразил формулой? Как сделать так, чтобы мазок вибрировал, как струна, а пятно краски взрывалось, как теория относительности?
Каждый такой портрет — попытка договориться с хаосом. Не победить — нет. А пошутить с ним на его же языке. Как он.
P.S. Когда я пишу Эйнштейна, мне кажется, что где-то там, в другом измерении, он корчит мне рожицу и одобрительно пускает дым колечками.
Ваша Полина Горецкая