Интерьер с сундуком. Николай изобразил этот сундук с такой любовью, будто писал не вещь, а живую душу. Стоит он в мастерской, как немой свидетель былых времён, слегка перекосившись от старости, но всё ещё бодрясь — эдакий старый служака, который и в отставке держится с достоинством. Накладка с проушиной, что когда-то держала замок, теперь выглядит как старый солдат, потерявший свою саблю. Самого замка и след простыл — ушёл, должно быть, искать приключений, как водится у пропавших вещей.
Бабушкин коврик сверху — словно последняя попытка сундука принарядиться. Вязаный, пёстрый, из лоскутков, которые, кажется, помнят каждое её движение крючком. Может, сидя у печки, она думала о внуках, которых ещё не было на свете? А теперь вот он, этот коврик, стелется на сундуке, будто говорит: «Живи, родной, пока я тебя прикрываю».
Крынка с цветочками — словно капля лета, застывшая среди холода мастерской. Эти жёлтые крапинки, как осколки солнца, случайно закатившиеся в городскую жизнь. Николай поставил её так, будто она всегда тут стояла, хотя я-то знаю — он долго искал, куда бы её пристроить, чтобы не нарушить хрупкий порядок вещей..
А этот голубенький стульчик из ИКЕИ! Современный, практичный, чужак среди старых вещей — но как же без него? Под ним — кроссовки Николая, два серых кота, свернувшихся калачиком. А на спинке — мой шарф, полосатый, как попугай в серо-голубом царстве. Николай говорит, что это самое яркое пятно на картине. Ну конечно! Бабушкин сундук, а рядом с ним — моя небрежно забытая вещь. Вот вам и связь времён.
Так и живём. Сундук — из прошлого, стул — из настоящего, шарф — вообще неизвестно откуда. Но вместе они — наша жизнь. И если прислушаться, можно услышать, как поскрипывает бабушкин сундук, шуршит крючком связанный коврик, как улыбается Николай, потому что опять не убрал свои кроссовки.
А жизнь-то идёт. И картина — лишь один её кадр. Но какой тёплый!
Полина Горецкая