Катя Корнилова выключила пылесос, прислонила его к комоду и устало вытерла запястьем лоб. Качан фиолетового венчика орхидеи на подоконнике дрожал от сквозняка: пока она бегала по квартире, пылесося каждую щёлочку, окна стояли настежь, и в комнату заползала весенняя гроза — тёплая, пахнущая мокрым асфальтом и цветущей сиренью у подъезда.
— Фух… — Катя облокотилась о подоконник. — Если и есть рай, то там точно нет генеральных уборок.
Квартира сверкала: кухонные фасады блестели как линзы, на зеркале в прихожей не осталось ни единого отпечатка пальцев. Катя тараканила всю эту кавалерию с семи утра. Даниил с недавних пор возглавил отдел снабжения в «Транс-Техно» и, кажется, прописался на работе. Субботы обещал «тратить на бумаги», а сам возвращался под вечер сонный, слегка пропахший канцелярскими чернилами и чужими духами — Катя честно пыталась не обращать внимания.
Ей было чем заняться: в музыкальной школе, где она преподавала, давали карт-бланш на вокальную студию. Она набрала детей — от хриплого Максимки со вторых классов до застенчивой старшеклассницы Даши. Вместо бестолкового «Кузнечика» репетировали Queen и Моцарта в рок-обработке — родительский чат кипел и требовал билеты заранее. Если бы не сегодняшнее аварийное отключение света, Катя утонула бы в репетиции; но лампы погасли, школьный сторож всплеснул руками, и она поняла: «всё, дом ждёт мокрой тряпки».
Теперь осталось заварить жасминовый чай, завернуться в клетчатый плед и переждать грозу.
Катя взглянула на стену в гостиной: там висела старенькая фотография, сделанная десять лет назад на старую «мыльницу». Даниил с нелепой, но искренней улыбкой держал на руках коробочку с цветочными обоями — их первый ремонт. Тогда они ссорились из-за каждой баночки краски, но по вечерам сидели на полу, хрустя газировкой и печеньем, и планировали будущее. Детей? Не-а, подождут. Сначала дипломы, потом ипотеку разминировать. Даниил шутил, что «дети — это релиз 3.0, мы пока в бете».
Катя тогда соглашалась: она любила детей на сцене — маленьких, звонких, с ленточками; но материнство внутри себя она рисовала слишком страшно. Её младшая сестра Полина умерла от вирусного менингита в пять лет: картина санавиации у подъезда до сих пор вскакивала к горлу клубком. С тех пор Катя дрожала при виде детских больничных коек.
Даниил относился к этому философски: «проживём — увидим». С каждым годом «увидим» откладывалось всё дальше.
Через открытую балконную дверь раздался рокот двигателя. Катя дошла до перил и наклонилась. Снизу в лужу парковался знакомый хэтчбек цвета «морской водоросли» — бог ты мой, Олеся снова подбросила его. Катя хмыкнула: подруга-пианистка Алёна недавно прислала голосовое «Ты видела, как твой Даня на ню-ню-мобиле разъезжает? Там какая-то лошадка в очках за рулём». Катя улыбнулась — «лошадка» оказалась Олесей Соловьёвой, новым бухгалтером Дани в отделе. В офисе её звали «кактус» — высокая, угловатая, всегда в каком-то невзрачном болотном свитере. Запоминалась разве что кедами с кислотно-розовыми шнурками.
Катя не ревновала. Чуть комично даже. Даня сам шутил: «Солнышко, если когда-нибудь изменю, то с вокалисткой из твоей группы, но точно не с Олесей — это будет слишком циничная месть природе». А Олеся смеялась открыто: «Меня мужчина последний раз видел в сексе, когда я рожала бухгалтерские обороты».
Катя пожал плечами и пошла ставить кастрюлю плова на разогрев: суббота, наконец-то они поедят вместе.
Дверь хлопнула — слишком резко. Даня, не снимая мокрые кеды, сел прямо на пуф. Лицо пепельное, глаза лихорадочно бегают.
— Катюш… — он сглотнул и ломанул взгляд в пол. — Садись, прошу.
Здесь что-то сломалось. Катя присела рядом, захватив подколенную дрожь.
— Ты меня пугаешь. Что случилось? Родители? Деньги? — она быстро перебирала пальцами воздух.
— Не перебивай, ладно? — Даня стиснул пальцы так, что побелели костяшки. — Мне… чёрт. Нам надо прекратить врать.
Слова вываливались обрубками.
— Я… Короче, я люблю Олесю. Серьёзно. И мы ждём ребёнка. Её надо беречь, а теперешняя коморка у неё… ну, сам видишь. Катюш, дай нам пожить здесь. Тебе этой площади много, а коммуналка твоей мамы свободна, ты спокойно устроишься.
Голос его еле шёл, как ржавый велосипед. Он говорил «Катюш», будто просил отсрочку кредита.
Катя ощутила, будто горло обмотали скотчем. В голове хаотично: «Ребёнок… серьёзно?.. Олеся? С её кактусом-свитером?»
Она не плакала. Ладони налипли холодом к джинсам.
— Ради наших лет. Я всё оформлю, поможем деньгами, просто… — Даня оглянулся, будто ждал удара сзади.
Катя выпрямилась, кивнула:
— Хорошо. Если хочешь — так будет. Я соберу вещи.
Он поднял глаза — смесь удивления и облегчения. Наверное, ждал крика, слёз, тарелок.
Катя встала и пошла в спальню. Сердце было странно тихим, словно утро после морфия.
Катя сложила в зелёный чемодан три любимых свитера, пару джинсов, косметичку, нотные тетради — привычка: «без них я голая». Фотографии, кружки, коллекцию винила решила оставить: потом как-нибудь заберёт. Подняла чемодан — колёсико скрипнуло.
На тумбочке светилась лампа, рядом лежал кактус-магнит: подарок Даниной мамы из Сочи со словами: «Чтоб в семье всё кактусно… ой, колючее, но живучее». Катя усмехнулась и швырнула магнит в ящик. Щёлк.
С улицы уже пахло грозой. Она хлопнула дверью, не дав себе оглянуться. Яндекс-такси приехало за три минуты.
— Куда едем, красавица? — водитель, пузатый армянин, повернул голову.
— Богдановская, 13. — Катя выдавила чужой адрес: старый район, где когда-то жила её мама в коммуналке. Катя клялась больше не возвращаться туда: рёв трубы, вечно пьяный сосед Толя, тараканы размером с грецкий орех.
Машина рванула. Катя прижалась лбом к стеклу. От слёз горло сжимало, но глаза оставались сухими.
Ей вдруг вспыхнуло: десять лет назад. Летний фестиваль бардовской песни на Волге. Катя тогда носила платиновый боб, играла на гитаре «Бобр» и верила, что поступит в Консерваторию. Вечером она варила на примусе чечевичный суп, а парень с соседней палатки пригласил обменяться солью. Парень был веснушчатый, с ухмылкой «я-не-женюсь-никогда». Через час они пели дуэтом «Wish You Were Here», а через неделю Даня уже называл её «королём маленьких кухонь» и обещал всегда быть бас-партией к её сопрано. Они женились через год. Катину маму немного смущал Данин рокерский плейлист и татуировка «Bowie»; папа Данин фыркал: «Учитель музыки? Ну ладно, хоть не астролог». Но всем казалось, что это любовь надолго, потому что оба смеялись одинаково: выдыхали короткими «ха-ха-ха», словно ржали кони.
Почему вспомнилось это сейчас? Потому что в такси пахло тем же дождём, что тогда на Волге.
Салон подпрыгнул на лежачем полицейском, и Катя вздрогнула. На коленях вибрировал телефон — сообщение от Алёны: «Как твои дела, рок-принцесса? Репетицию перенесут на понедельник». Она хотела ответить, но палец завис. В высвободившейся тишине мысли смялись в один скомканный ком: «Зачем я еду? С какого рожна отдаю бабушкину квартиру?»
Светофор мигнул красным, такси остановилось. Катя вдруг отчётливо увидела свою покойную бабулю Фиру — та держала швабру и говорила своим сиплым: «Катёна, запрещаю хандру! Дом — это кров, а не коврик у двери». От секунда.
— Стоп, — Катя сорвалась с места. — Разворачивайте назад. Срочно!
— Что? Мы только полпути… — водитель округлил глаза.
— Назад, я передумала.
Водитель пожал плечами: «Клиент всегда прав» — и пошёл в разворот. Дождь лупил по стеклу, как будто аплодировал.
Катя впервые за час почувствовала пульс: сердце билось, кровь возвращалась.
Когда такси остановилось у их дома, было уже темно. Лужи сверкали жёлтым от фонарей. Катя расплатилась, достала чемодан и пошла к подъезду. Дверь на магнитном ключе открылась, будто давно её ждала.
В прихожей стояла чужая бежево-розовая сумка с наклейкой «Excel Love». Олесина. Из кухни тянуло запеканкой и мятой. Катя внутренне сжалась, но шагнула.
Даня и Олеся сидели за столом, уставившиеся в кастрюлю с пловом. Даня резал хлеб пластмассовым ножом. Они подняли головы синхронно.
— Катя? — Даня моргнул. — Ты… вернулась? Что-то забы—
— Да, забыла. Свою жизнь, — отрезала Катя. — Соскучилась.
Олеся заёрзала, сложила руки на животе. Даня встал, как школьник на линейке.
— Катюш, пожалуйста, не драматизируй. Мы тут уже… обживаемся.
— Обживаетесь? Это замечательно. Но обживать вы будете что-нибудь другое. — Катя поставила чемодан и оглядела кухню, как дознаватель место преступления. — Посуду отмоете, дверь за собой закроете.
— Ты обещала! — Даня взвизгнул резче, чем хотел.
— Я ничего не обещала. Я автоматически согласилась, потому что была в шоке. Шок прошёл, мозги включились. Квартира моя? Моя. Дарственная на меня? На меня. Так что дуйте в свою каморку и занимайтесь там деторождением.
Олеся прижала ладонь к животу:
— Корнилова, у меня седьмая неделя. Мне нельзя стресс.
— Тогда перестань чужие квартиры отжимать, — спокойно сказала Катя. — Стресс снизится.
Даня попытался схватить Катю за локоть:
— Тут ребёнок! Ты разве не человек?
— Очень даже человек. А ты? Ты шантажируешь меня беременностью своей пассии. Но знаешь, Даня, у меня в спальне лежит психологическая инструкция: «Беременность— не аргумент в квартирных спорах». Возьмёшь почитать? У тебя будет много времени в коммуналке.
В уголке кухни тикал чайник — до абсурда громко. Даня опустил плечи. Он понял.
Катя дала им полчаса. Смотрела, как Даня бросает вещи в спортивную сумку, Олесина косая челка дрожит. Ни криков, ни истерики, только нервный шорох молнии. Под конец Даня попытался сказать:
— Катя, может, мы хотя бы… оставим тебе деньги. Я не хочу—
— Деньги оставь ребёнку. Он без квартиры растёт, помнишь?
Они вышли, притворив дверь. Катя придержала замок, подождала, пока каблуки Олеси стихнут в лифте, и повернула ключ три раза. Тихо. Только дождь барабанил в балконное стекло.
Катя сняла кеды, опустилась спиной к двери. Не плакала. В груди побеждали два чувства: свобода и пустота. Квартира казалась неожиданно большой, как пустой театр за час до премьеры.
На кухне ещё пахло пловом. Она поставила кастрюлю на холодную плиту, села за стол. Вдруг улыбнулась: «Эх, рок-принцесса, что ты наделала!» — но сердце ответило тёплым «живу».
Катя достала из шкафа коробку с мелочами. Там — билет в караоке-бар «Гнездо» семилетней давности. Тогда они с Даней праздновали годовщину, пели «Under Pressure». Даня, выпив лишнего «Джек-Кола», пояснял: «Катюха, наш брак как этот басовый рифф — вечный». Катя смеялась. Сейчас в груди звякнуло: рифф-то вечный, а вот исполнитель подкачал.
Под билетами — кафель-майолика: образец плитки, которую они так и не выложили в ванную. Катя провела пальцем по глянцу. «Пора завершить ремонт», — решила она. Новая жизнь требует новой ванной, пусть с запахом нового клея.
— Алён, ты не спишь? — Катя обняла кружку чая, включила громкую связь.
— Детка, у меня час ночи, но для драм-квин всегда on-air. Что случилось?
— Данька… с Олесей… беременность… выгнала…
Алёна аж присвистнула:
— Серьёзно? Олеська-Кактус? Господи, у неё же лицо — Ctrl+Alt+Delete!
Катя тихо хохотнула.
— Ладно, — серьёзно сказала подруга. — Ты молодец, что не отдала хату. Завтра прихожу, варим кофе, обмозгуем. Есть план-Б, поверь мне.
Катя поблагодарила и отключилась. За окном гроза затихла.
С первыми лучами солнца она проснулась, как будто кто-то включил внутренний будильник. В голове гудела куча идей: побелить стены, заменить шторы, переставить пианино к окну. Она открыла ноутбук и набросала план ремонта: «Ванная — майолика; кухня — индастриал; спальня — королевский синий».
Телефон запиликал смс-кой: от Дани. «Катя, я честно не хотел боли. Если изменишь решение — просто напиши». Катя удалила сообщение без ответа и, улыбнувшись, добавила в список дел строчку: «17:00 — репетиция с детьми, разучить Bohemian Rhapsody».
Впереди была длинная дорога перестройки — квартиры, жизни, себя. Но страх исчез куда-то наружу, как вчерашний грозовой фронт. Катя мысленно сказала бабуле: «Никакой хандры, согласна?» И бабуля, кажется, подмигнула с того света своим битым чайным стаканом.
В пять вечера спортзал школы № 7 гудел как улья. Колонки, микрофоны-«жучки», дети в футболках с логотипом «Rock’n’Class». Катя махнула рукой:
— Партия ударных — в темпе 96, не халтурим! Считаю: раз-два-три-четыре…
Внезапно второклассник Макс промахнулся по малому барабану и дал по «крэшу» так, что тарелка подпрыгнула.
— М-м-мать моя барабанная! — выпалил он, потом осёкся и смущённо оглянулся.
Катя рассмеялась:
— Звучит, как классический рок-вокал на бис! Ещё раз, но без «мамы», ладно?
Дети заржали — напряжение исчезло. В конце «Bohemian Rhapsody» зал взорвался «Galileo!». Катя поймала себя на том, что улыбается шире, чем за все последние месяцы.
Поздно вечером, вытирая струны у электрогитары, она вспомнила отца. Инженер-электронщик, который после смены уходил в подвальчик, собирал ламповые усилители и говорил: «Музыка — это физика + душа, дочь». В семнадцать Катя спаяла свой первый примитивный distortion — когда включила, усилок заискрил, и они вдвоём хохотали: «Круто, даже АС/DC не так искрят». Отец умер от инфаркта через год, и каждый раз, когда Катя ставила рок-аранжировку, в ушах звенела его фраза. Сегодня гитара звучала особенно медово.
К полуночи раздался глухой удар в дверь. Катя насторожилась, глянула в глазок: Даня. Щёки небритые, глаза красные.
— Нам нужно поговорить, — прохрипел он, когда она открыла цепочку.
— Поздновато для трёпа, — ответила Катя, не распахивая дверь.
— Олесе плохо. Она рыдает… Ей негде спать.
— Снимите гостиницу, Дань. Звонишь ночью — не мужик, а беда на ножках.
— Ты черствеешь.
— Нет, я взрослею. Заканчивай шантаж. Пока.
Щёлк — цепочка, тихий «клац» замка. Даня ещё пару секунд постоял, потом сполз по стене, захрипел:
— Е-ти меня…
Катя стояла за дверью, дышала ровно. Снаружи послышались тяжёлые шаги — ушёл. «Пусть привыкает», — решила она.
Наутро в квартиру ввалилась Алёна и принесла рулетку, краску и крафтовый кофе.
— Так, хозяйка, начинаем терапию перфоратором! — Она нацепила строительные очки.
Катя усмехнулась:
— Лёня будет орать, если ты пробьёшь несущую. Вспомни, он снизу.
— Медведев? Подумаешь, юрист-казуист. Позвонит — спою ему «Let It Be».
Девушки взялись за дело: отодвинули мебель, ободрали старые обои. Каждая вспышка шпателя отрывала слой прошлого. Под вечер, вымазанные шпаклёвкой, они рухнули на пол, пили холодный кофе и смеялись над Алёниным мемом «Ctrl+Alt+Delete-фейс».
Катя внезапно сказала:
— Знаешь, вдруг поняла: не хочу больше бояться ребёнка.
Алёна подняла бровь:
— Ты о чём?
— Полина умерла, ладно. Но страх не должен рулить мной. Когда-нибудь. С другим человеком.
— Ап-па! — Алёна хлопнула её ладонью по локтю. — Уже терапия работает, видишь?
Через неделю пришло заказное письмо: адвокат Коноплёва. Тема: «Супруг препятствует пользованию совместным имуществом». Даня требовал выделить ему «половину жилплощади» до развода. Катя усмехнулась: дарственная-то от бабушки. Но юрист почувствовал запах крови.
Она позвонила знакомой по музыкальным фестивалям — Арине, теперь она адвокат.
— Мм, классика, — протянула Арина. — Давят эмоцией беременной барышни. Бумаги на квартиру у тебя?
— Все у нотариуса.
— Значит, ответ пишем: «Не совместно нажитое, имущественных прав не имеет». Даю шаблон и будет тихо.
Катя кивнула, но в груди зазвенело: «Он идёт войной».
Вечером, заполняя анкету на ипотеку (хотела узнать возможности — вдруг расширится), Катя вспомнила ночь четырёхлетней давности на Байкале. Даня заговаривался, пил настойку «Кедровка» и шептал: «Если я когда-нибудь сделаю тебе больно, прирежь меня этой же бутылкой». Она смеялась и отвечала: «Ты трезвей будешь, убийца».
Интересно, подумала Катя, вспоминая коричневую бутылку с кедровыми орешками. «Теперь даже убийца не понадобится — он сам себя распялил».
Поздно вечером, возвращаясь с репетиции, Катя тащила гипсокартон из «Леруа» (цена доставки кусалась). На четвёртом этаже он начал выскальзывать. Тут из дверей появился Медведев-юрист (тот самый Лёня снизу). Высокий, подкачанный, с растрёпанным пучком.
— Э-эй, рок-кукушка, подкинуть? — улыбнулся он.
— Буду повинна, — фыркнула Катя.
Они вдвоём затолкали листы в квартиру. Лёня оглядел хаос: банки краски, микрофон на стойке, коробки винила.
— Крутая перезагрузка. — Он встал у стены с изображением Фредди Меркьюри. — Кстати, твоя «Bohemian…» вчера звучала огонь.
— Слышно?
— Слышно всё. Но не жалуюсь — лучше, чем плач ребёнка сверху.
Катя неожиданно хохотнула:
— Спасибо за помощь, сосед.
— Если что, зови. Займусь твоими… — он пошевелил пальцами в воздухе, — …несущими.
Катя смутилась впервые за долгое время.
Через три дня Даня позвонил:
— Катя, нам нужно встретиться. Лично.
Они выбрали кафе возле реки. Даня похудел, бледный.
— Слушай, Алис, я…
— «Катя», — прервала она, — у меня нет прозвищ.
Даня вздохнул:
— Юрист сказал: в суде можно поиграть картой несовершеннолетнего ребёнка.
Катя подняла бровь:
— Ребёнок ещё в проекте.
— Но судьи слезливые… Пойми, нам негде. Олесино общежитие… тараканы.
— Даня, у тебя зарплата — 180 тысяч. Сними квартиру.
Он шёпотом:
— Часть денег ушла… на Олеся — токсикоз, лекарства…
— Не мои проблемы.
За столом повисла гулкая тишина. Даня искал слова, но Катя встала:
— Мы разойдёмся. Документы готовы. И если хочешь, чтобы ребёнок видел хорошего отца, начинай быть им сейчас, а не отжимай жильё у бывшей жены.
Она вышла, оставив его с недопитым латте.
Тем же вечером Лёня пришёл с бутылкой безалкогольного сидра:
— Слышал через вентиляцию разговор. Надеюсь, не нарвался.
Катя смеялась:
— Вентиляция — лучший сплетник. Всё ок. А сидр в тему: завтра у нас джем-сейшн. Приходи, если не боишься детей, бас-гитар и пирога из школьной столовой.
— Заманчиво, — кивнул он. — Я, между прочим, в универе играл на контрабасе.
— Трудно поверить юристу с контрабасом.
— Ещё труднее — в юриста с душой, — хмыкнул он.
Они допили сидр: первая спокойная беседа, где Катя не чувствовала неловкости. В животе тепло.
В школьном актовом зале пахло пыльной кулисой и свежими проводами. Лёня надел чёрную рубаху, по-быстрому настроил бас, и в 18:10 зал наполнился «Another One Bites The Dust» в детском исполнении. Родители хлопали, снимали сторис. Катя видела, как Лёня подмигнул семилетнему Максу, тот заулыбался.
В антракте в зал ввалились Даня и Олеся. Олесино лицо перекосило:
— Какая милота! Тебе, Дань, сюда, увидишь, как твою бывшую возносят в мать-героиню!
Катя вышла к ним:
— В чём дело?
— Мы… случайно, — Даня мятый.
— Случайно? На школьный джем? Давайте без драм.
Олеся фыркнула:
— Мамочка детей-чужих! А своего не захотела? Трусиха!
Катя чувствовала, как толпа родителей замерла, словно пружина.
— Олеся, — сказала она тихо, — когда ты родишь, тогда и поговорим о страхах. А сейчас покинь зал, ты мешаешь концерту.
Олеся шагнула было вперёд, но Лёня (вышел из-за кулис) встал рядом с Катей. Рост 190, контрабасисты зря времени не теряют.
Олесе хватило взгляда. Пара ушла. Макс за барабанами выкрикнул: «Босс, мы продолжаем?»
— Продолжаем, — улыбнулась Катя. Музыка залечила ранку.
Через месяц, 28 июня, они подписали бумаги. В коридоре мирового суда Даня был молчащий. Катя похлопала по папке:
— Удачи, Дань. Правда.
Он выдохнул:
— Я накосячил. Прости, что гнал юристов.
Катя кивнула. Потом добавила:
— Стань хорошим отцом. Будь тем, кем обещал быть мне в палатке у Байкала — только не врать.
Он улыбнулся грустно, пожал её руку и ушёл. Когда дверь лифта закрылась, Катя позволила себе минуту слёз — коротких, без рыданий. Потом смахнула и позвонила Лёне: «Свободна к ужину? — Всегда».
В середине июля майолика сияла, как южная плитка. Катя набрала тёплую воду, бросила бомбу-лаванду. Лёня помогал прикручивать смеситель, сидел на кафельном бортике.
— Красота, — протянул он. — Как маленький спа-отель.
Катя щёлкнула телефоном:
— Фото для инсты. Подпись: «Чистый лист – чистый плит».
Лёня рассмеялся, повернулся… их носы почти соприкоснулись. Катя увидела в его глазах отражение сиреневых пузырьков. Он шепнул:
— Можно?
Она кивнула. Поцелуй вышел тихим, тёплым и совсем не похожим на прошлые — без слёз, без доказательств, без обещаний «навсегда». Просто «здесь и сейчас».
Поздним вечером Катина мама позвонила по видео:
— Доченька, ты хорошо выглядишь. Глаза светятся.
Катя рассказала новости коротко. Мама вздохнула:
— Я виню себя: мы всё про Полину говорили, пугали тебя болезнями… Если Бог даст — не бойся рожать. Страх не спасает, он крадёт будущее.
Катя уткнулась в экран:
— Я постараюсь, мам. Но… сперва хочу пожить для себя.
— Живи. Только помни: счастье — это не только взрослые плитки и контрабасы. Иногда это маленькие пятки в колыбели, — мама улыбнулась, — но это уже другой уровень рок-н-ролла.
Катя улыбнулась сквозь слёзы:
— Увижу, мам. Когда буду готова.
31 августа, на городском празднике «День реки», Катина студия открывала сцену. Перед репризой мэрия попросила взрослых волонтёров подыграть. Лёня вышел с контрабасом, Катя — с электрофоном, дети — весь хор.
Под закатным небом они сыграли «Don’t Stop Me Now». Толпа хлопала, огоньки телефонов мерцали. Катя увидела в первой линии Дани: он держал крошечный букет полевых ромашек. Рядом — Олеся, уже с круглым животом. Даня поднял руку в знак «спасибо», она кивнула. В груди не ёкнуло — только лёгкая тёплая благодарность судьбе за урок.
После финального аккорда Катя вышла за кулисы, где Лёня протянул ей термос с чаем.
— Ну как наш самолёт? — спросил он, запуская пальцы ей в волосы.
— Летит, — ответила она. — И пусть летит долго.
В небе рванули первые салюты. Она посмотрела на город — огни, вода, мосты. За спиной — плитка в ванной, впереди — новые песни. И где-то в сердечной глубине больше не было страха. Только ясная, чистая струна, натянутая между прошлым и тем, что начиналось прямо сейчас.