Память о нём — как занавес на сцене, который опускается слишком резко. Тишина — оглушающая. Он ушёл летом 2020-го. На дворе бушевал ковид, люди боялись обниматься, и даже смерть перестала быть поводом для массового прощания. Но если бы не пандемия, ушёл бы он иначе? С аплодисментами? С речами коллег? Или всё равно — с сумкой таблеток, в одиночестве, без права на красивую точку в биографии?
Виктор Проскурин, актёр, скандалист, многоженец. Человек с лицом, в котором — и детдомовское прошлое, и интеллигентность театрального подмостка, и взгляд, будто только что подрался. Он прожил сто ролей — и почти столько же жизней. А умер так, будто жил не он, а кто-то безымянный. Один. Брошенный. Даже могила — четыре года без памятника.
Когда читаешь о нём, постоянно спотыкаешься о странные детали. Развелся с последней женой за пару месяцев до смерти — и та, рыдая, утверждала, что “всё было по любви”. Квартиру отписал бывшей супруге, когда был пьян и болен, — а она потом выселила его и новую возлюбленную в десятый день после похорон. Его обвиняли в убийстве друга. Он возвращался с того света, побеждал рак — и снова скатывался в запои. Кто он был? Проклятый гений? Прожигатель жизней? Или просто человек, которого слишком рано научили выживать?
Похороны прошли не так, как полагается “народному любимцу”. Ирина Хонда — та самая последняя, которую он то называл женой, то разводился “для гражданства в Испании” — билась за открытое прощание. Чиновники упёрлись: “У него давно не было громких ролей”. Прощай, слава. Прощай, статус. В зале Щукинского училища — символично, конечно, где всё и началось — собрались лишь те, кто ещё не отписался от Виктора Алексеевича.
Но и здесь не обошлось без драмы. На похороны явилась четвёртая жена, Ирина Смурова. Та самая, с которой был скандальный развод и тяжбы из-за квартиры. Та, что всё ещё считала себя “настоящей вдовой”, хотя Проскурин перед смертью откровенно просил её не появляться. Она привела сына от первого брака — и все боялись, что вспыхнет очередной скандал прямо у гроба.
Когда он умер, его тело забирали из больницы, как контрабанду. Никаких почестей, всё по-тихому. Хонда, исхудавшая, на грани срыва, добилась невозможного — церемония состоялась. Но он уже уходил не актёром, а скорее — городским сумасшедшим, одиноким стариком с ходунками и мутным прошлым. Без званий, без денег, без правды.
А правда — где-то там, между пьянством, женскими слезами, чёрными списками режиссёров и записками с молитвами, написанными от руки. Когда-то он был тем, кто останавливал взгляд зрителя одним только молчанием в кадре. В конце — стал тем, от кого отворачивались даже коллеги.
«Смертельный нож, верность до гроба и 28 женщин»
Есть один эпизод в его биографии, от которого до сих пор мороз по коже. 1978 год. Молодой Проскурин снимается в фильме «Время выбрало нас». Роль — серьёзная, военная. В кадре он — герой. В жизни — ещё пацан, который любит выпить, повыпендриваться и спорить с кем угодно. Друг, актёр Станислав Жданько, завидовал: сам мечтал об этой роли. А между ними — женщина. Валентина Малявина. Икона тех лет. Тонкая, красивая, загадочная. Но с придурью, как говорили тогда.
В тот вечер они собрались втроём: Жданько, Малявина и Проскурин. Пили. Валя в какой-то момент предложила выпить… кровь. Да-да. Накопала себе в бокал, чтобы “скрепить узы”. Проскурин слинял домой. Утром Жданько был мёртв, нож в сердце. Валя — в крови, говорит, что он сам. Через несколько часов Малявина попыталась покончить с собой прямо при врачах, но нож ударил в пуговицу на кофте — не повезло. Или повезло?
Расследование шло долго. Виктора допрашивали, подозревали. Но посадили всё-таки Валентину — на девять лет. После этого Проскурин замкнулся. Он никогда больше не говорил о той ночи. Ни слова. Даже с самыми близкими. Но в его взгляде что-то изменилось. Там навсегда поселился страх.
Может, потому он потом так яростно хватался за женщин? В его жизни их было не 28, конечно, — но много. И все разные. Первая любовь — Ольга Гаврилюк. Та самая, с которой родилась единственная дочь Александра. Ольга была актрисой, красивой, перспективной. Пока она рожала — он уходил. Увлёкся другой, потом ещё одной. Жёны сменялись, как костюмы. А дочь осталась одна, наедине с отсутствующим отцом. Правда, мать — великая женщина — ни разу не сказала о нём плохого. Не мешала им общаться. Хотя могла. Ох, как могла.
Потом была Татьяна Дербенёва. Проскурин ухаживал за ней, как герой любовного романа: цветы, слёзы, предложения руки и сердца после двух встреч. Свадьба, медовый месяц — и дальше всё по кругу. Бутылка, ревность, ссоры. Когда Татьяна поняла, что бороться уже не за что — ушла.
Женщинам с ним всегда было тяжело. Он сам говорил: “Моя любовь — это танк. Вроде красиво, но если врежется — мало не покажется”. Одни сходили с ума от обиды, другие спасались бегством. Но были и такие, что терпели до конца. Как Ирина Хонда, которая, даже получив по лицу, всё равно вернулась к нему. Да, был эпизод, когда он ударил её. Она уехала. Потом приехала снова. Потому что любила. Или потому что видела в нём не монстра, а израненного человека.
Слово “израненный” вообще хорошо подходит к Проскурину. Его детство — бараки на окраине Москвы, драки, цементная пыль и сапожная фабрика. Сын рабочих, с кулаками вместо аргументов. Артистом он стал случайно: школьный кружок, ассистент режиссёра, внезапное приглашение на съёмки. И всё — понеслось. Но внутри так и остался тем мальчишкой с голыми кулаками и завистью к тем, кому что-то достаётся легче.
Он мог быть нежным. Но чаще был резким. Мог быть верным. Но не был. Мог стать великим — но что-то мешало.
«Вечная сцена, которая его выгоняла»
В театре его боялись. И не потому, что был деспотом. Просто был неудобным. Умел играть — до дрожи, до шока, до замирания зала. Но был неудобен. Артист, который слишком много думал, слишком часто спорил, и слишком искренне говорил в лицо то, что остальные лишь перешёптывали в курилке. А режиссёры такой честности не прощают.
Юрий Любимов, пригласивший Проскурина на Таганку, быстро пожалел. Там блистали Высоцкий, Золотухин, Смехов. А Виктору доставались крошки. “Служи, парень. Сначала год подай, потом получай роли”. Проскурин не терпел такого обращения. Молчал. Но запоминал. А когда стало совсем невмоготу — ушёл.
Зато в кино его полюбили. “Большая перемена”, “Однажды двадцать лет спустя”, “Жестокий романс”. Лицо — не модельное, но пронзительное. Интонации — колючие. Присутствие — плотное, как дым. Режиссёры брали его за характер. Пока не сталкивались с характером в жизни.
С Эльдаром Рязановым конфликт случился во время съёмок “Жестокого романса”. Виктор подходил, уточнял, спорил, предлагал. Рязанов молчал, терпел, а потом просто вычеркнул его из всех будущих проектов. Захаров — и вовсе выгнал его из театра. Причина? Проскурин пришёл на спектакль пьяный. Захаров устроил разнос. Виктор — в ответ: матом, в лицо. Его уволили в тот же вечер. Он пытался вернуться. Искренне просил прощения. Но дверь осталась закрытой.
Это было падение. После которого начался срыв. Карьера — вниз. Алкоголь — вверх. Друзья — исчезли. Осталась только сцена. Да и та, казалось, с каждым годом отдалялась.
Но даже в этом падении он умудрялся быть красивым. Его пригласили в кино, когда он был уже немолод и больной. Режиссёр — молодая женщина. Он пришёл на пробы, усталый, в плаще, с голосом прокуренного гранита. Она посмотрела — и взяла. Сказала: “Он умеет быть правдой”.
Правда… Она его и убила.
Позже он женился на ней. Светлана. Его третья жена. Сняла о нём фильм. Вдохнула в него жизнь. А он, как всегда, всё испортил. Устроил аварию, вылетел через лобовое. Печень порвана, артерия перебита. Спасли. Но он уже был другим. Сгорбленный. С палочкой. С тенью вместо лица. С тишиной вместо ролей.
Именно тогда он стал исчезать. Медленно, но безвозвратно.
И всё же — где-то внутри него ещё жил актёр. Даже когда врачи поставили диагноз — рак, он не сдался. Просто ушёл к другой женщине. Костюмерше Ирине Смуровой. Та ненадолго подарила ему иллюзию любви. А потом забрала квартиру, в которой он жил. Да, ту самую в центре Москвы, что досталась ему от родителей. Оформила, пока он был на операционном столе. Потом — развод, выселение. И тишина.
Он не боролся. Не скандалил. Просто потерял веру.
Потом появилась другая Ирина — Хонда. И всё закрутилось заново. Как будто жизнь решила подарить ему ещё один дубль. Они вместе рисовали планы: дом в Испании, школа актёрского мастерства, новая роль. Он даже перестал пить. Почти.
Он боролся. Прошёл химию. Скрывал, что болен. Даже от неё. Когда она узнала — была в шоке. Худой, лысый, с ломким голосом — он всё равно продолжал сниматься. Продолжал курить. И верить, что успеет.
Но не успел.
«Развод для гражданства, кома и гроб без памятника»
Зимой 2020-го они развелись. Хонда говорила: «Это была техническая мера — для получения гражданства в Испании. Мы собирались пожениться снова». Говорила искренне. Верила в их будущее. А он верил? Уже нет. Он в это время писал молитвы от руки, заполняя тетради, как школьник на исповеди. Его ноги почти не держали, кашель не давал спать, а лекарства стоили дороже, чем он мог себе позволить. Артист без званий, без гонораров, без протянутой руки помощи.
Он жил в квартире, которую уже считал не своей. Ирина Смурова позволила ему жить там «по доброте», пока дышал. Через 10 дней после его смерти она пришла с требованием освободить жильё. Всё было оформлено — и точка. Виктор когда-то думал, что она всё отдаст. Он выжил после операции, вышел из комы, вернулся — но не вернули ему ничего. Даже чувство достоинства — отняли.
На пороге смерти он остался с одной Ириной — Хондой. С ней он и ушёл. Хотя по документам — ушёл один. Холостой. Нищий. Отвергнутый.
Когда его привезли в больницу с ковидом, он был уже в тяжёлом состоянии. Реанимация. Кома. Сорок дней — ни сна, ни покоя. Его чуть не выписали — стало лучше. А потом вдруг — резкий срыв. Вторая реанимация. Сердце. Печень. Всё сразу. Не выдержал.
Умер. Тихо. Без шороха. Как будто боялся кому-то помешать.
А дальше — похороны, которые никто не знал, как организовать. Чиновники не видели смысла в прощании “по высшему разряду” — «роль последняя была лет 10 назад». Театр Щуки дали с трудом. Только потому, что он когда-то там учился. Почти полвека назад.
Жена — рыдающая Хонда — произнесла слова, которые пробили даже равнодушных: «Я не буду вдовой Виктора Проскурина. Я всегда останусь его женой».
И вот тут — началось.
На похороны пришла Ирина Смурова. Сын от первого брака — рядом. Атмосфера — на грани скандала. Хонда тряслась: не устроит ли сцену? Потому что квартира — яблоко раздора. Потому что Виктор — подписал завещание в алкогольном угаре, перед очередной операцией. Потому что имущество — 30 миллионов. А совесть — ноль.
Ни дочь, ни первая жена, Ольга Гаврилюк, ни в чём не участвовали. Стояли в тени. С достоинством. Без претензий. Без истерик. Александра, единственная дочь Виктора, не заявила ни одного требования. И, как назло, именно от неё сейчас зависит — будет ли памятник на могиле отца.
А его всё нет.
Прошло четыре года. Четыре. Могила — в бурьяне. Песок, земля, крест. Говорят, друзья собрали деньги. Говорят, готовы поставить. Нужно только согласие дочери. А дочь — молчит. «Сделаю сама», — говорит. Но не делает. Не потому что зла. А потому что, может, не может. Или не хочет делить отца с чужими. А может — слишком больно открывать старые раны.
В итоге — могила есть. Памяти — нет. И это самый страшный эпилог для артиста. Даже не одиночество. Даже не нищета. А вот это забытое место на кладбище, мимо которого проходят, не зная, кого хоронят.
Проскурин заслужил больше.
Но не получил.