Псков — город-концентрат. Его небольшая площадь вбирает в себя всю Россию, все её пространство и время.
По прибытии на вокзал попадаешь в современную Россию. Повернешь на Октябрьский проспект — окажешься в советской. Пойдешь до центра — добро пожаловать в Древнюю Русь. Оказавшись в музее, обнаруживаешь экспозиции истории императорской России. И все со всем сообразуется, что не может не удивлять. Псков никак не назвать городом контрастов.
В Финском парке стоят Михайловская и Гремячая башни, принадлежавшие некогда крепости XVI века. Неподалеку — старые захоронения и стеллы в память о жертвах Гражданской Войны. Рядом — заброшенный луна-парк. Аттракционы точь-в-точь как в Томском горсаду во времена моего детства. Папа водил меня туда в выходные, качал на огромных качелях-лодках, помогал забраться в ездивший по кругу и покачивающийся, как на волнах, пароход "Юнга". Заброшенный луна-парк. Заброшенное детство. И, вместе с тем, вот оно, только руку протяни через прутья проржавевшей решетки. Псков — город-память.
Он хранит в себе много "неважного", того, что можно было бы забыть, но ты почему-то помнишь. Со стен в залах Художественного Музея смотрят неизвестные лица, написанные неизвестными художниками. Так гласят таблички у очень многих портретов.
Я вглядываюсь в эти лица именно так. Как в лица незнакомцев, о которых никому ничего неизвестно, и рисую в голове их истории. Истории эти остаются в памяти стен вместе с картинами, как бы впечатываются в них. В Художественном Музее Пскова висят также полотна Айвазовского, Шишкина, Бакста, Левицкого и других известных художников. Но, парадоксальным образом, работы неизвестных художников предстают чуть ли не более значимыми. Уж точно не менее. Изучая их, понимаешь, что усилие есть усилие, любовь есть любовь, они — абсолют, и, вкладываемые в работу, не зависят от имени, эго.
Мне вспомнились античные философы, никогда не писавшие книг. Мудрость античности афористична, нередко безымянна. Она мудрость, как есть, ей не нужен медиум, обладающий именем. Безымянные полотна, запечатлевающие безымянных людей, висят в залах музея как оттиск памяти, плоды совместного творчества портретиста и портретируемого.
На одной из картин был изображён седой длинноволосый мужчина с огромными сапфирового цвета глазами. Я увидела этот портрет и подумала: "Если бы Бог был антропоморфный, он выглядел бы так". Подпись к картине гласила, что это Уолт Уитмен в исполнении Григорьева. Почитатели творчества Уитмена, вы определенно оцените, сколь это трогательно.
Псковский Кремль, или, как ещё его называют, Псковский Кром, подарил мне разные оттенки покоя. Это был и покой от нахождения в этих древних неприступных стенах, ощущение безопасности. Вместе с тем, это был и душевный покой.
Заглянув в Троицкий Собор, расположенный на территории Крома, мы с Катей увидели батюшку. Мы не знали, открыт ли ещё собор для посещения, был поздний вечер, но батюшка развеял наши сомнения. Он пригласил нас на помазание, сказал, что сегодня праздник, и всем (на этом слове он настоял) можно сделать помазание. Я не крещеная, не знала, что это и зачем, но почему-то покорно прошла за батюшкой в зал, где уже подходила к концу служба. После службы мы осмотрелись в храме, и я заметила, что уходящий под самый потолок главный иконостас не виден под куполом. Видны только очертания образов. Я подумала, что, наверное, это и есть непостижимость Бога, что бы о нем ни думали по всему земному шару. После посещения Троицкого Собора ощущения в теле были как после часовой медитации. Я нашла это любопытным и трогательным.
На следующий день мы посетили Мирожский мужской монастырь и церковь Александра Невского. Псков предстал городом-памятью во всей красе, начиная древнерусскими фресками и заканчивая баннерами в память о батюшках, погибших на СВО. У церкви стоял также памятный стенд десантникам, участвовавшим в бою у Высоты 776: вся рота погибла, обезвреживая чеченских боевиков. Все эти погибшие в разное время люди встают перед мысленным взором в ряд, и становится ясно, что время как длительность существует единственно с точки зрения человеческого рассудка.
В Спасо-Преображенском соборе при Мирожском монастыре это ощущается душераздирающе остро. Сидишь ты посередь собора XII века, сохранившегося на 80%, несмотря на войны, наводнения и прочие бедствия, и думаешь, что, наверное, в местах, подобных этому, можно попасть в бытие. Потому что нет тех, кто положили жизни на строительство храма, нет и тех, кто пытался разрушить его. А храм и люди при монастыре есть, как данность, как то, что предъявляет себя результатом проживания времени многими людьми. И все они здесь. В каждом камне, мазке, в каждой трещинке. И ты вместе с ними.
Сидя на лавочке посередь завешенного лесами собора, я подумала, что те, кто построил этот храм, и есть божьи люди, люди с любовью в сердце своем.
Мы так часто просим Бога о чем-то и так редко благодарим. Отдаемся ему в служение ещё реже. Иной раз мы считаем даже, что Бог должен нам нечто в обмен на нашу веру в него. Те же, кто построил этот храм почти тысячу лет назад, вполне могли бы рассчитывать на депозит божьей помощи, однако есть ощущение, что построить храм человек может быть способен только силами всеобъемлющей любви. Этой любовью словно бы пропитан весь Псков.
Страдавшей, но все пережившей, отдающей от изобилия, но не жертвующей. Таковы ощущения и от городской местности, и от жителей города. И от заброшенных парков, и от древних храмов. И от парнишки, поющего Цоя в переходе, и от хозяев кафе "Добролет", где мы завтракали по приезде. Есть такие места, оказавшись в которых понимаешь, что здесь все сделано с любовью.
Зря говорят, что любовь что-то трудное, непостижимое. Что любовь слепа, коварна etc. Любовь чувствуешь, не обознавшись, в этом чувстве не обмануться, оно не вызывает в душе смятения или сомнения. Я смотрела на фрески Спасо-Преображенского собора и плакала. Катя обнимала меня за плечо.