От пастушеского сына до властелина Ирана: невероятное восхождение Надир-кули
История порой выписывает такие замысловатые сюжеты, что любой романист позавидует. Взять хотя бы Надир-кули, будущего грозного Надир-шаха Афшара. Его появление на свет в 1688 году (хотя некоторые источники указывают на 1698-й, что добавляет тумана в его раннюю биографию) в скромной палатке кочевника-пастуха из тюркского племени афшаров в Хорасане, северо-восточной провинции Персии, едва ли предвещало что-либо выдающееся. Отец, Имам-кули, был небогатым пастухом, возможно, даже мастеровым по изготовлению тулупов, и его ранняя смерть оставила юного Надира и его мать на произвол суровой судьбы. Легенды, всегда стремящиеся приукрасить начало пути великих людей, гласят, что в детстве его с матерью угнали в рабство туркмены или узбеки, откуда он через несколько лет дерзко бежал. Правда это или вымысел, призванный подчеркнуть его несгибаемую волю с младых ногтей, – сказать сложно. Достоверно известно одно: юность Надира была школой выживания, где хитрость, сила и безжалостность ценились куда выше знатного происхождения.
Персия начала XVIII века представляла собой печальное зрелище. Некогда могущественная империя Сефевидов агонизировала под бездарным правлением шаха Султан Хусейна, человека благочестивого, но совершенно неспособного управлять государством. Страна распадалась на части, раздираемая внутренними смутами и набегами соседей. Афганцы-гильзаи с востока, османы с запада, русские на севере – все стремились урвать кусок от персидского пирога. Именно в этой мутной воде и предстояло Надир-кули ловить свою рыбу, которая окажется поистине золотой.
Начав службу у мелких хорасанских феодалов, он быстро проявил себя как способный воин и прирожденный лидер. Его отряд, поначалу небольшой, постепенно рос, привлекая таких же отчаянных искателей удачи. Надир не брезговал ничем: грабежи караванов, налеты на соседей – все шло в дело для укрепления его позиций. Он был классическим "warlord", полевым командиром, чья власть держалась на личном авторитете, военной добыче и преданности воинов, видевших в нем залог успеха. Его имя стало известно Баба Али-беку, правителю Абиверда, который оценил хватку молодого афшара и даже выдал за него свою дочь (по другим сведениям, Надир сам взял ее силой, устранив отца – еще одна темная страница его биографии, способствующая образу безжалостного честолюбца).
Ключевым моментом в его возвышении стала служба Тахмаспу II, сыну свергнутого Султан Хусейна, который пытался собрать силы для борьбы с афганскими узурпаторами, захватившими Исфахан, столицу Персии. В 1726 году Надир со своим отрядом присоединился к Тахмаспу, приняв имя Тахмасп-кули-хан («раб Тахмаспа»). Это «рабство», впрочем, было весьма условным. Надир быстро оттеснил на второй план всех прочих военачальников и стал фактическим главнокомандующим жалкой армии Сефевида. Его энергия, военный талант и суровая дисциплина начали приносить плоды. Он одного за другим разгромил конкурирующих феодалов и вождей, объединяя под своей рукой все больше сил.
Первой крупной его мишенью стали афганцы-абдали (дуррани), укрепившиеся в Герате. После нескольких кровопролитных сражений, включая знаменитую битву при Кафир-Кале в 1729 году, где Надир проявил чудеса тактической изворотливости, Герат был взят. Эта победа не только обезопасила тылы, но и принесла Надиру славу спасителя отечества и тысячи новых рекрутов, включая самих побежденных афганцев, оценивших его полководческий гений.
Затем настал черед гильзаев, засевших в Исфахане. В серии блестящих сражений, таких как битва при Мехмандусте (сентябрь 1729) и битва при Мундшахаре (ноябрь 1729), Надир наголову разбил армию Ашраф-шаха. Особенно показательна была битва при Мехмандусте, где Надир, используя ложное отступление и засадную тактику, заманил афганцев под убийственный огонь своей артиллерии и пехоты. В ноябре 1729 года Надир триумфально вступил в Исфахан, восстановив Тахмаспа II на престоле. Благодарный (и все более зависимый) шах осыпал его почестями и титулами. Но Надир метил выше. Он понимал, что Тахмасп – лишь ширма, марионетка в его руках.
Пока Надир воевал с афганцами, Тахмасп II умудрился ввязаться в неудачную войну с Османской империей и потерпел сокрушительное поражение, заключив в 1731 году унизительный договор, по которому туркам отходили обширные территории на северо-западе Ирана. Это дало Надиру прекрасный повод. Обвинив шаха в некомпетентности и предательстве национальных интересов, он в 1732 году низложил Тахмаспа II и провозгласил шахом его восьмимесячного сына Аббаса III, став при нем всемогущим регентом. Младенец на троне – что может быть удобнее для амбициозного полководца? Мало кто сомневался, что это лишь временная мера. Надир целеустремленно шел к единоличной власти. Он уже не «раб Тахмаспа», а фактический правитель Ирана, которому оставался лишь один шаг до официального титула. Этот шаг он сделает через четыре года, в 1736 году, на курултае в Муганской степи, где «по многочисленным просьбам» знати и духовенства он «неохотно» примет корону Персии, основав династию Афшаридов. Сын пастуха стал шахиншахом. Золушка мужского пола, только вместо хрустальной туфельки – окровавленный меч.
Железной рукой собирая осколки: военные триумфы шаха-завоевателя
Взойдя на престол в 1736 году, Надир-шах не собирался почивать на лаврах. Его программа была проста и беспощадна: восстановить Персию в ее прежних границах, а если получится, то и расширить их. И главным инструментом для этого была армия – его детище, выкованное в горниле бесконечных войн. Первым делом он обратил свой взор на тех, кто успел поживиться персидскими землями в годы смуты.
Османская империя, давний соперник Персии, была одной из главных целей. Войны с турками шли с переменным успехом еще до официального воцарения Надира. В 1730-1732 годах он отвоевал Тебриз, Ереван, значительные территории в Закавказье. После низложения Тахмаспа II и короткого регентства, Надир возобновил войну. Осада Багдада в 1733 году едва не увенчалась успехом, но известие о крупном восстании в Персии заставило его снять осаду. Турки, воспользовавшись моментом, перешли в контрнаступление под командованием Топал Осман-паши, опытного и хитрого военачальника. В битве при Киркуке (или Самсаре) в июле 1733 года Надир потерпел одно из немногих серьезных поражений в своей карьере. Потери были огромны, армия дезорганизована. Казалось, звезда Надира начинает меркнуть. Но не тут-то было. Проявив чудеса энергии, он за два месяца собрал новую армию, пополнив ее рекрутами и остатками разбитых частей, и в октябре того же года в битве при Лейлане (или Аг-Дербенте) взял сокрушительный реванш. Топал Осман-паша был повержен, его армия разгромлена. Эта кампания продемонстрировала не только полководческий талант Надира, но и его невероятную способность восстанавливаться после неудач, его железную волю. В 1736 году был заключен Стамбульский договор, по которому Османская империя признавала границы, существовавшие при шахе Аббасе I, фактически возвращая Персии ранее захваченные территории. Мир, впрочем, оказался недолгим. Новая война с османами вспыхнула в 1743-1746 годах, вновь принеся Надиру победы, в частности, в битве при Карсe (1745), но уже не столь решительные. Империи были истощены, и Керденский договор 1746 года в основном подтвердил статус-кво.
Еще до официального воцарения Надир предпринял походы на восток. В 1737 году он осадил и после упорного сопротивления взял Кандагар, последний оплот афганцев-гильзаев. Город был обращен в руины, а неподалеку заложен новый – Надирабад. Именно во время этой кампании Надир потребовал от могольского императора Мухаммад-шаха не пропускать афганских беженцев на территорию Индии. Отказ моголов (а скорее, их неспособность контролировать границы) послужил удобным предлогом для давно задуманного похода на Индию.
Индийский поход 1738-1739 годов – пожалуй, самая знаменитая и самая доходная кампания Надир-шаха. Империя Великих Моголов, как и Персия до Надира, переживала не лучшие времена. Внутренние распри, слабая армия, коррумпированная знать – все это делало ее легкой добычей. Надир-шах с армией, численность которой оценивается от 80 до 120 тысяч человек, стремительно вторгся в Пенджаб. Могольская армия, превосходившая персидскую по численности (некоторые источники говорят о 300 тысячах воинов и 2000 слонах), но уступавшая в боеспособности и организации, была наголову разгромлена в битве при Карнале 24 февраля 1739 года. Сражение длилось всего несколько часов. Решающую роль сыграла стремительная атака персидской кавалерии и убийственный огонь артиллерии, особенно легких пушек-замбураков, установленных на верблюдах. Мухаммад-шах был вынужден сдаться.
В марте 1739 года Надир-шах вступил в Дели. Поначалу он вел себя относительно мирно, но слухи о его кончине спровоцировали волнения горожан, в ходе которых пострадало несколько сот персидских солдат. Ответ Надира был суров. Он отдал приказ, после которого город погрузился в траур. По разным оценкам, за несколько часов множество жителей Дели расстались с жизнью. Город был отдан на разграбление. Масштабы добычи превзошли все ожидания. Сокровища, накопленные Моголами за столетия, перекочевали в казну Надир-шаха. Знаменитый трон Павлина, алмазы Кохинур и Дерьянур – лишь самые известные из трофеев. Общая стоимость награбленного была такова, что Надир-шах на три года отменил все налоги в Персии. Однако эта «щедрость» имела и обратную сторону: поток несметных богатств нарушил экономику страны, а суровые события в Дели навсегда оставили тяжелый след в памяти индийского народа. Индийский поход не преследовал цели завоевания Индии; это был гигантский рейд за трофеями, принесший Надиру колоссальные средства для ведения дальнейших войн и укрепивший его репутацию непобедимого полководца. Как писал один из современников, «Дели пролил реки слез».
Вернувшись из Индии, Надир-шах предпринял походы в Среднюю Азию. В 1740 году он подчинил Бухарское и Хивинское ханства. Правители этих государств признали вассальную зависимость от Персии. Его армия дошла до Амударьи, утвердив северные рубежи империи.
Неспокойно было и на Кавказе. Дагестанские горцы, известные своей воинственностью и любовью к свободе, постоянно восставали против персидского владычества. Надир-шах предпринял несколько карательных экспедиций в Дагестан (наиболее крупные в 1741-1743 годах), стремясь сломить их сопротивление. Он лично возглавлял войска, проникая вглубь горных ущелий. Эти походы, тем не менее, оказались для него крайне неудачными и кровопролитными. Вязкая партизанская война, труднодоступная местность, стойкость горцев – все это привело к огромным потерям в персидской армии. «В Дагестане я увидел лишь горы, камни да колючки», – якобы с досадой сказал шах. Некоторые историки считают дагестанские кампании началом заката военной удачи Надира. Он так и не смог полностью покорить этот непокорный край, что сильно било по его престижу.
К середине 1740-х годов империя Надир-шаха простиралась от Инда до Кавказа, от Амударьи до берегов Персидского залива. Он вернул Персии статус великой державы, заставив трепетать соседей. Однако эта огромная империя, сшитая из лоскутов силой оружия, держалась исключительно на его личности и его армии. И как только эта личность начала меняться, а армия – уставать от бесконечных войн, все строение начало угрожающе трещать по швам.
Искусство побеждать по-надировски: секреты военной машины Афшара
Военные успехи Надир-шаха не были случайностью. Они основывались на его выдающемся полководческом таланте, железной дисциплине в армии и ряде тактических и организационных нововведений. Он был не просто храбрым воином, но и вдумчивым реформатором, создавшим одну из самых эффективных военных машин своего времени в Азии.
Основой его армии была кавалерия, как тяжелая (гулямы), так и легкая, состоявшая преимущественно из представителей тюркских и афганских племен. Надир мастерски использовал маневренность конницы для охватов, стремительных атак и преследования противника. Он ценил скорость и натиск. Его кавалеристы были способны совершать длительные переходы, внезапно появляясь там, где их не ждали. Сам шах, выходец из кочевой среды, прекрасно понимал психологию и возможности всадника.
Однако Надир не был слепым приверженцем традиционной восточной тактики, полагавшейся исключительно на кавалерийские атаки. Он одним из первых на Востоке в полной мере оценил значение огнестрельного оружия и артиллерии. Его пехота, джазаильчи (вооруженные тяжелыми мушкетами-джазаилями), славилась меткостью стрельбы и стойкостью в обороне. Надир часто использовал пехоту как прочный стержень своей боевой линии, на который опирались фланговые атаки кавалерии. Он требовал от своих стрелков не беспорядочной пальбы, а прицельного огня, способного нанести максимальный урон противнику.
Особое внимание Надир уделял артиллерии. Он не только увеличил ее численность, но и значительно улучшил качество. Наряду с тяжелыми осадными орудиями, он широко применял легкие полевые пушки, в том числе знаменитые замбураки – небольшие орудия, установленные на спинах верблюдов. Это придавало его артиллерии невиданную для того времени мобильность. Замбураки могли быстро перемещаться по полю боя, поддерживая огнем наступающие части или концентрируя огонь на наиболее важных участках. В битве при Карнале именно огонь замбураков и полевой артиллерии внес смятение в ряды могольской армии и во многом предопределил ее поражение. Надир лично руководил размещением орудий и часто сам корректировал их огонь. Европейские наблюдатели отмечали высокий уровень подготовки персидских артиллеристов.
Тактика Надир-шаха отличалась гибкостью и разнообразием. Он не придерживался какого-то одного шаблона, а действовал по обстановке, умело используя слабые стороны противника и особенности местности. Он был мастером ложных отступлений, засад, внезапных фланговых ударов. В битве при Мехмандусте против афганцев он успешно применил тактику «каннонского мешка», заманив вражескую конницу под перекрестный огонь своей пехоты и артиллерии. В сражениях с османами, чья армия славилась мощной пехотой янычар и сильной артиллерией, Надир стремился навязать им маневренный бой, изматывая противника быстрыми атаками кавалерии и точным огнем стрелков.
Огромное значение Надир придавал разведке и шпионажу. Перед каждым походом и сражением он старался собрать как можно больше информации о силах, расположении и намерениях противника. Его агенты действовали далеко за пределами Персии. Это позволяло ему принимать взвешенные решения и избегать неприятных сюрпризов.
Железная дисциплина была краеугольным камнем его армии. Надир беспощадно карал за трусость, неподчинение и мародерство (если оно не было санкционировано им самим, как в Дели). Но он же щедро награждал отличившихся, невзирая на их происхождение. Многие его полководцы были выходцами из простонародья, обязанными своим возвышением исключительно личным заслугам и преданности шаху. Такая система создавала мощные стимулы для службы и обеспечивала высокий боевой дух. Солдаты верили в своего вождя, в его военную удачу, и были готовы идти за ним в огонь и воду. «Где шах, там победа», – говорили в его войске.
Надир был не только стратегом и тактиком, но и прекрасным организатором. Он создал эффективную систему снабжения армии, что позволяло ему совершать длительные походы вдали от баз. Он заботился о своевременной выплате жалованья, обеспечении провиантом и фуражом. Конечно, его армия, как и все армии того времени, в значительной степени жила за счет реквизиций на вражеской территории, но Надир старался упорядочить этот процесс, чтобы не превращать его в хаотичный грабеж, который мог бы настроить против него местное население (по крайней мере, на начальных этапах кампаний).
Он также пытался создать военно-морской флот в Персидском заливе, понимая его значение для контроля над морскими торговыми путями и борьбы с пиратством. Были закуплены корабли в Индии и Европе, наняты иностранные специалисты. Однако эта затея не увенчалась большим успехом. Персия не имела давних морских традиций, а сам Надир был человеком суши, гением сухопутной войны. Его флот так и не стал серьезной силой.
Несмотря на свои выдающиеся военные таланты, Надир-шах не создал устойчивой военной системы, которая могла бы пережить его самого. Его армия была его личным инструментом, ее боеспособность во многом зависела от его гения, его энергии и его воли. Он не оставил после себя школы полководцев, способных продолжить его дело. После его смерти созданная им военная машина быстро развалилась, как и его огромная империя. Однако его военные кампании и тактические приемы изучались еще долгое время, а слава о нем как о «втором Александре» или «Наполеоне Востока» пережила века. Он был последним великим азиатским завоевателем, чьи победы гремели от Дели до Багдада.
Демоны власти: личность Надира – от героя до тирана
Разобраться в личности Надир-шаха – задача не из легких. Источники, описывающие его, часто противоречивы, окрашены либо лестью придворных летописцев, либо ненавистью его врагов. Однако даже сквозь эту призму проступает фигура колоссального масштаба, сотканная из крайностей: гениальность соседствовала с патологической суровостью, невероятная энергия – с приступами черной меланхолии, аскетизм – с безудержной алчностью.
В начале своего пути Надир предстает как харизматичный лидер, спаситель отечества. Он обладал недюжинной физической силой, выносливостью и личной отвагой. Солдаты любили его за то, что он делил с ними все тяготы походной жизни, ел из одного котла, спал на голой земле. Он помнил имена многих своих воинов, что, несомненно, льстило им и укрепляло преданность. Его энергия казалась неиссякаемой. Он мог сутками находиться в седле, лично руководить осадными работами, а затем до глубокой ночи заниматься государственными делами. Один из европейских современников, иезуит Базен, служивший врачом при дворе Надира, писал: «Он был наделен от природы крепким здоровьем, высоким ростом и голосом такой силы, что его было слышно на расстоянии полумили».
Надир обладал острым, проницательным умом и феноменальной памятью. Он быстро схватывал суть дела, принимал решения молниеносно. Будучи неграмотным (или малограмотным) в юности, он впоследствии научился читать и писать, проявлял интерес к истории и даже приказал перевести на персидский язык Евангелие и Пятикнижие Моисеево, желая, по-видимому, найти некую общую основу для разных религий в своей многоконфессиональной империи. Эта попытка, впрочем, как и его стремление примирить суннизм и шиизм (так называемая «джафаритская» доктрина), не увенчалась успехом и лишь настроила против него часть духовенства.
Его честолюбие было безграничным. Он не довольствовался ролью первого министра или регента. Ему нужна была вся полнота власти, императорский титул, мировое признание. И он добился этого, пройдя путь от безвестного кочевника до одного из могущественнейших правителей Азии. Эта целеустремленность, помноженная на военный гений, вызывала восхищение даже у его врагов.
Однако власть, особенно неограниченная, имеет свойство развращать. По мере укрепления его могущества в характере Надира все сильнее стали проявляться темные стороны. Он становился все более подозрительным, мнительным и непреклонным. Любое неповиновение, реальное или мнимое, влекло за собой самые суровые последствия. Массовые наказания, лишение зрения, изощренные методы воздействия стали обыденностью его правления, особенно в последние годы. Мрачные знаки его гнева, которыми он «отмечал» города, должны были вселять трепет и подавлять всякую мысль о сопротивлении.
Поход в Индию и захват несметных сокровищ, кажется, оказал на него пагубное влияние. Алчность, ранее служившая средством для достижения целей (финансирование армии), превратилась в самоцель. Он облагал подданных непомерными налогами, выжимая из страны последние соки для содержания своей огромной армии и удовлетворения собственных нужд. Экономика Ирана, и без того подорванная десятилетиями войн и смут, пришла в полный упадок. Народ, поначалу видевший в Надире освободителя, все больше его ненавидел.
Переломным моментом в его психологическом состоянии, по мнению многих историков, стало покушение на его жизнь в 1741 году в Мазендеране. Пуля лишь ранила его, но подозрение пало на старшего сына Реза-кули-мирзу. Хотя прямых доказательств вины сына не было, Надир, снедаемый паранойей, отдал приказ, навсегда изменивший судьбу наследника. Этот поступок, о котором он, по слухам, позже горько сожалел («Персия лишилась света, когда я отдал этот приказ»), словно открыл шлюзы для еще большей суровости. Он стал видеть измену повсюду. Его гнев обрушивался не только на врагов, но и на ближайших соратников. Атмосфера при дворе стала невыносимой от страха.
Современники отмечали, что в последние годы Надир-шах страдал от приступов ярости, которые сменялись периодами апатии и депрессии. Возможно, это было следствием постоянного напряжения, физического и умственного истощения, а также возрастных изменений. Некоторые исследователи предполагают наличие у него какого-то психического расстройства. Он стал непредсказуем, его решения – все более иррациональными. Он отдавал приказы о суровых расправах по малейшему подозрению, устраивал показательные наказания для целых городов и областей. Знаменитый английский путешественник и торговец Джонас Хенвей, посетивший Персию в 1740-х годах, оставил мрачные описания тирании Надира.
Надир-шах был человеком крайностей. Он мог быть щедрым до расточительности и скупым до абсурда. Он мог проявить милосердие к поверженному врагу и тут же отдать приказ о суровейших мерах по отношению к тысячам. Он стремился к славе, подобной славе Александра Македонского или Тамерлана, но в памяти потомков остался не только как великий полководец, но и как правитель железной руки. Его трагедия – это трагедия человека, достигшего вершины власти, но не сумевшего справиться с ее демонами, человека, который, пытаясь построить империю на страхе, в итоге сам пал жертвой этого страха. Как гласит восточная мудрость, «кто сеет ветер, пожнет бурю». Надир-шах посеял ветер террора и пожал бурю всеобщей ненависти.
Закат кровавой звезды: мятежи, расправа и бесславный конец
Последние годы правления Надир-шаха (примерно с 1743 по 1747) были омрачены непрекращающимися восстаниями, жестокими репрессиями и растущей изоляцией монарха. Империя, созданная огнем и мечом, начала рассыпаться под тяжестью собственного деспотизма. Тот самый народ, что когда-то приветствовал его как избавителя от афганского ига, теперь проклинал его имя.
Непомерные налоги, необходимые для содержания гигантской армии и финансирования бесконечных войн, разоряли страну. Крестьяне и ремесленники стонали под бременем поборов. Любая попытка уклониться от уплаты или выразить недовольство влекла за собой показательные меры. Финансовая система, если ее можно так назвать, превратилась в узаконенный грабеж. Даже индийские сокровища, хлынувшие в Персию, не смогли исправить ситуацию; они лишь развратили верхушку и привели к инфляции, еще более усугубив положение простого люда.
Восстания вспыхивали по всей стране: в Ширазе, Астрабаде, Хорасане, Систане, на Кавказе. Надир отвечал на них с присущей ему энергией и непреклонностью. Карательные экспедиции следовали одна за другой. Города подвергались разорению, население страдало от последствий. Мрачные монументы его гнева, которые он приказывал воздвигать после подавления мятежей, должны были служить грозным предостережением, но они лишь усиливали ненависть и отчаяние. Его методы становились все более суровыми. Он уже не просто наказывал – казалось, он находил мрачное удовлетворение в страданиях своих подданных. Подозрительность шаха достигла параноидальных масштабов. Он не доверял никому, даже своему ближайшему окружению.
Лишение света очей старшего сына Реза-кули-мирзы в 1742 году стало, по-видимому, точкой невозврата. Этот акт не только лишил Надира возможного наследника, но и, как утверждают некоторые современники, сломил что-то в нем самом. Он стал еще более мрачным, раздражительным и суровым. Рассказывают, что когда ему доложили, что народ молит о его кончине, он приказал собрать всех жителей Исфахана, заподозренных в нелояльности, и подвергнуть их тяжким испытаниям.
Армия, некогда опора его трона, также начала проявлять признаки усталости и недовольства. Бесконечные походы, огромные потери (особенно в Дагестане), задержки с выплатой жалованья – все это подрывало боевой дух. Солдаты, набранные из разных племен, все чаще задумывались о том, за что они сражаются. Слава великого полководца меркла перед лицом его тирании.
В такой обстановке заговор против Надир-шаха был неизбежен. Инициаторами выступили его же собственные военачальники, афшарские и каджарские ханы, опасавшиеся за свои жизни. Поводом для ускорения событий послужил приказ Надира, отданный в состоянии очередного приступа ярости, о расправе над рядом знатных персидских и афганских офицеров. Узнав об этом, заговорщики решили действовать немедленно.
В ночь с 19 на 20 июня 1747 года (по другим данным, 9 июня) в своем шатре близ Фатхабада (недалеко от Мешхеда) Надир-шах был сражен. Детали этого события разнятся в источниках, но суть одна: несколько офицеров проникли в его спальню. Несмотря на возраст (ему было около 60 лет) и, возможно, нездоровье, Надир оказал отчаянное сопротивление. Он успел дать отпор двоим нападавшим, прежде чем Мухаммад-бек Каджар Иравани нанес ему последний удар. Так закончилась жизнь человека, которого называли «Наполеоном Персии» и «Последним великим азиатским завоевателем». Знак его падения был выставлен на всеобщее обозрение – жуткий символ конца эпохи.
Смерть Надир-шаха повергла страну в хаос. Огромная империя, державшаяся исключительно на его железной воле и военной силе, мгновенно распалась. Началась ожесточенная борьба за власть между его наследниками и полководцами. Ахмад-шах Дуррани, один из афганских военачальников Надира, увел свои войска в Афганистан и основал там независимое Дурранийское государство, прихватив с собой значительную часть казны, включая знаменитый алмаз Кохинур. Кавказские ханства отпали от Персии. В самом Иране воцарилась анархия, продолжавшаяся несколько десятилетий, пока к власти не пришла династия Каджаров.
Наследие Надир-шаха оказалось противоречивым. С одной стороны, он был выдающимся полководцем, восстановившим единство и независимость Персии, расширившим ее границы и на время вернувшим ей статус великой державы. Его военные реформы и тактические приемы оказали влияние на военное дело Востока. С другой стороны, его правление было отмечено невиданной суровостью, деспотизмом и экономическим разорением. Он оставил после себя страну, истощенную войнами и террором, надолго ввергнутую в пучину междоусобиц.
История Надир-шаха – это яркий пример того, как великие таланты и амбиции могут сочетаться с пугающими пороками, и как погоня за неограниченной властью способна превратить героя в тирана, а спасителя отечества – в его гонителя. Его кровавая звезда ярко вспыхнула на небосклоне XVIII века, ослепив современников своим блеском и ужаснув их своей непреклонностью, чтобы затем так же стремительно закатиться, оставив после себя лишь руины и память о недолговечном, но грозном величии.