Знаете, когда мы с Сашкой только въехали в нашу двушку – счастью не было предела! Своё гнёздышко, ремонт свеженький, вид из окна… ну, почти на парк. И всё бы ничего, если бы не ОН. Сосед сверху. Семёныч. Дед, в общем-то, безобидный на вид – тихий такой, сухенький, с вечно виноватой улыбкой. Но стоило ему оказаться в своей квартире… Мама дорогая!
Вы когда-нибудь жили под мастерской энтузиаста-самоучки? А мы вот жили. Или, точнее, пытались жить.
С утра – дзинь-дзинь-дзинь… Будильник, что ли, реанимирует? Или, может, он там секретный передатчик для связи с инопланетянами из старых радиодеталей паяет – кто его разберёт? Днём – ба-бах! Трах-тарарах! Это, никак, новый шедевр столярного искусства на свет появляется – кривоногая тумбочка под рассаду, не иначе. Или старый комод решил дать последний бой перед отправкой на дачу. А вечером, когда ты, уставшая как собака, мечтаешь только о тишине и чашечке чая… начинается самое интересное. Монотонное, выматывающее душу «стук-стук-стук». Час. Два. Иногда и до полуночи. Что он там стучал?! Загадка века.
– Саш, ну это невыносимо! – жаловалась я мужу, зарываясь головой под подушку. – У меня уже глаз дёргается от этих звуков! Может, сходит кто-нибудь из нас ещё раз? По-хорошему попросит?
– Лен, да сколько можно? – вздыхал Сашка. – Он же кивает, извиняется… а через час всё по-новой. Стена у него там, что ли, вибрирует от каждого чиха? Или он специально нас достаёт?
Мы и записки ему писали. И участкового вызывали – тот только руками развёл. Старый человек, говорит, хобби у него. Ну да, хобби – доводить соседей до нервного срыва! Мы уже всерьёз подумывали о переезде, хотя квартиру эту любили безумно. Но нервы… они же не железные, правда?
Каждый его стук отзывался у меня в висках. Каждое «дзинь» заставляло вздрагивать. Я начала ненавидеть эти звуки. И, чего уж греха таить, самого Семёныча тоже. Этакого "тихого" вредителя.
А потом случился тот вечер. Обычный такой, вторник. Сашка задержался на работе, я возилась на кухне, дочка играла в своей комнате. Семёныч наверху, как обычно, что-то увлечённо мастерил – привычный уже фон из постукиваний и какого-то скрежета. Я даже почти не обращала внимания. Почти.
И вдруг… тишина.
Вот просто – РАЗ! И тихо.
Знаете, такая оглушающая тишина, когда привычный шум внезапно исчезает. Я даже сначала не поняла, что не так. А потом дошло – Семёныч замолчал! Неужели угомонился пораньше? Чудеса, да и только.
Я улыбнулась, хотя какой-то червячок сомнения шевельнулся – уж больно резко он стих. Ну да ладно. Налила себе чай. Минут пять блаженной, непривычной тишины…
И тут началось.
Сначала какой-то треск. Потом – сильный, отчаянный стук. Но не тот, его, «рабочий», а другой – частый, прерывистый, как будто… как будто кто-то бьёт в набат! И крик. Глухой такой, старческий:
– Пожар! Горим! Люди!
У меня чашка из рук выпала – БАМЦ! – на пол, осколки во все стороны. Сердце ухнуло куда-то в пятки.
– Машенька! – я кинулась в детскую. – Одевайся скорее! Быстро!
Какой там одеваться?! Сердце колотится где-то в горле. Схватила дочь в охапку. Куртку какую-то на неё метнула. Запах гари! Резкий, едкий, уже щиплет нос. Не у нас… Господи, только не это! Сверху!
Я распахнула дверь в подъезд – а там уже дым коромыслом! И Семёныч наш – красный весь, кашляет, колотит в нашу дверь изо всех сил своей костлявой рукой.
– Милые! Скорее! У меня… проводка! Старая, проклятая!
Он не просто стучал. Он СПАСАЛ НАС!
Если бы не его этот отчаянный стук, его крики… если бы он не поднял тревогу так быстро… Я даже думать не хочу, что могло бы быть. Мы ведь могли и не заметить сразу, увлечённые своими делами. Вечер, окна закрыты…
Соседи высыпали на площадку, кто-то уже звонил пожарным. Сашка примчался буквально через пару минут после их приезда – бледный, как смерть. Увидел нас с Машей, живых-невредимых, Семёныча рядом… и всё понял.
Пожар потушили быстро. Квартира Семёныча, конечно, пострадала. Наша, к счастью, почти нет – только водой немного залило потолок на кухне, когда тушили. Но это такие мелочи по сравнению с тем, ЧТО могло бы случиться.
Когда всё улеглось, мы с Сашкой поднялись к Семёнычу. Он сидел на чудом уцелевшей табуретке посреди своей закопчённой кухни, маленький, съёжившийся. И такой… виноватый.
– Простите вы меня, Христа ради, – пробормотал он, не поднимая глаз. – За беспокойство… за шум мой дурацкий… Вот, достучался…
Я подошла, опустилась перед ним на корточки, взяла его сухую, в саже, руку.
– Семёныч… Дедушка… Это ВЫ нас простите. Если бы не ваш этот «стук»… если бы не вы… Спасибо вам. Огромное, человеческое СПАСИБО.
Он поднял на меня глаза – а в них слёзы стоят. Представляете?
– Да что уж там… – махнул он рукой. – Главное, что все живы… А я что? Я старый… мне уж немного осталось… Всё равно стучу целыми днями, как дятел. Хоть какая-то польза от меня вышла под конец…
И вот тут меня прорвало. Слёзы сами полились. Стыдно стало – до ужаса. За все наши злые мысли, за раздражение, за нежелание понять… Ведь он не со зла шумел. Он просто… жил. Как умел. Один совсем. И это его «стучание» было его способом не чувствовать себя совсем уж бесполезным, забытым.
Мы помогли Семёнычу с ремонтом, конечно. Сашка сам почти всё сделал. И знаете, что самое удивительное? Стуки не прекратились. На днях Сашка даже обои ему новые поклеил под его привычное «тук-тук». Семёныч смущался, отнекивался, а потом принёс Машке кривоватую, но такую душевную деревянную лошадку – сам выстрогал. И мы… мы действительно перестали их замечать, эти стуки. Или, точнее, они стали какими-то… родными, что ли.
Теперь, когда я слышу его привычное «стук-стук-стук», я улыбаюсь. И думаю: «Семёныч на посту. Всё под контролем». Этот стук стал для нас символом не беспокойства, а… безопасности.