Всё началось с туфель.
Явно не по возрасту.
Красные.
С золотой пряжкой.
— Неудобно же, — сказала я, всматриваясь из окна. — Пятки соскальзывают.
Соседка, Валя из второго подъезда, вышагивала с внуками по двору, как будто они — её свита, а она — главная героиня мюзикла: "Женщина, которой всё можно".
Юбка в ромашку, серьги-колечки, голос громкий — будто радиоволна, пробивающая бетон. Смех такой, что листья вздрагивали.
Сначала раздражало. Потом — обидно стало.
А потом...
Я ей завидовать начала.
Мне сорок.
Сорок и три месяца, если по-честному.
Я всё сделала правильно: диплом, брак, двое детей, ипотека, белые занавески, курица в духовке с чесноком и розмарином по субботам.
Я была отличницей жизни. И только недавно поняла, что мне никто не ставил оценок.
Все эти "молодец", "так надо", "ты же мать" — это как будто звук за кадром. А за кадром всегда темно.
Муж — как тёплый чайник. Полезный, предсказуемый, молчит.
Дети — подростки, у них сейчас период молчаливого презрения ко всему, что шуршит пакетами и спрашивает "ты поел?".
Работа — бухгалтерия. Цифры, как крошки на скатерти: бесконечные, одинаковые, в глаза лезут.
Жизнь — как заварка второго дня. Вроде и чай, а вкуса нет.
А Валя ходила по двору, будто она в кино. Не уставала.
Она ела мороженое. На глазах у людей. С вишнёвым сиропом.
Она сидела на качелях, закинув голову, и смеялась. Её внук что-то ей шептал на ухо, а она хохотала и хлопала в ладоши.
И я в первый раз подумала — а можно было так?
У меня бабушка никогда не ела мороженое. Она гладила простыни и тихо стонала, когда думала, что никто не слышит.
Мама тоже не ела. У неё был гастрит. И гордость за то, что она не берёт лишнего.
А Валя ест. На людях. В красных туфлях.
— Надя, ты чего такая бледная? — спросила меня коллега, Нина Павловна, когда я на работе просидела полчаса, глядя в одну точку между "прибылью" и "затратами".
— Завидую, — говорю.
— Чего?
— Не знаю. Всё сразу. Кому-то другому.
Она помолчала, потом дёрнулась ближе:
— Менопауза началась?
— Да нет! Хотя… может, и началась. А может, это вообще начало.
— Чего?
— Меня.
Нина Павловна сжала губы, как будто у неё внутри был каштан, и его нужно было спрятать от детей.
Я не знала, с чего начать.
Может, купить туфли?
Я зашла в обувной и долго стояла у витрины.
Продавщица подошла — вялая, с замученными глазами.
— Вам помочь?
Я хотела сказать: «да», а получилось — «нет».
И ушла.
Зато потом, дома, открыла шкаф.
Там было сорок три блузки.
Все белые.
Я достала фломастеры младшего сына и раскрасила одну. В ромашки. От руки. Сначала дрожала — будто измену совершаю. Потом вошла во вкус. Ещё и сердечко нарисовала на подоле.
Муж сказал:
— Это что?
— Блузка.
— Зачем такая?
— А почему нет?
— Ну, ты ж у меня всегда... ну... скромная.
И вот тут я поняла, что всю жизнь путала слово "любовь" со словом "удобно".
Я стала здороваться с Валей.
Сначала кивала. Потом махала рукой.
Однажды сказала:
— У вас туфли красивые.
— Да знаю! — расцвела она. — А у тебя душа какая?
— Какая?
— Потерянная. Надо её в шкафу поискать. Она, может, с той блузкой где-то спряталась.
Я смеялась.
И ревела потом ночью.
Это были слёзы, как первые дожди в июне — не от холода, а от того, что внутри что-то просыпается.
Однажды я пошла с ней в парк. Просто пошла. Без сумки, без списка дел. Просто так.
— Давай качели! — крикнула она.
— Мы же взрослые.
— Это болезнь. А не достоинство.
Я села. Качнулась. И вдруг поняла, что тело помнит, как это — летать. Как это — держаться не за поручни, а за ветер.
Я закрыла глаза.
Пахло сиренью и попкорном.
Я качалась. Я была нелепой, растрёпанной, взрослой женщиной в ромашковой блузке.
И я чувствовала, как впервые за сорок лет дышу.
Потом был разговор с дочкой.
— Мам, ты в порядке?
— Да.
— А чего ты в TikTok попала?
— Меня Валя снимала, как я на качелях. Под песню.
— Мам…
— Да, доча?
— Ты что, с ума сошла?
— Слава Богу. Наконец-то.
Муж смотрел на меня, как на новую марку стирального порошка: не знал, как пользоваться, но и выбросить жалко.
Он спрашивал:
— Ты не заболела?
— Я, может, выздоровела.
Он кивнул и ушёл в зал.
Включил свой футбол.
И я не побежала за ним с чашкой чая.
Не спросила, как день прошёл.
Просто осталась. В комнате. С собой.
С чайной ложкой варенья прямо из банки.
С музыкой.
С зеркалом, в котором я впервые увидела глаза. Синие. Мои.
Однажды Валя сказала:
— Ты поменялась. Стала как живчик.
— А ты всегда такая была?
— Нет. Была, как ты. Правильная. Потом поняла: счастье — это когда ты сам себе родитель. Балующий. Понимающий. С пирожками и обнимашками.
— А если не умею?
— Начни с мороженого. Или с качелей. Или с ромашек.
Я купила туфли.
Красные.
С золотой пряжкой.
И пошла гулять.
Одна.
Без повода.