Спала. Не то чтобы крепко, просто… лежала. Вроде дремала, но сознание где-то рядом, как будто в соседней комнате, где свет не горит, но ты знаешь — там кто-то есть.
Плиту выключала, точно помню. Макароны ела вчера. Или сегодня. Неважно.
Пашка — на даче, с Васильичем. Забор чинят. Завтра будет. Я одна.
Телефон орал как резаный, я даже не поняла, где он. Вроде на столе оставила, но потом оказался под подушкой.
Взяла. Не глядя. Ну а кто ещё? Инна или он.
— Да?
— Нина? Спишь?
…
Чужой голос. Женский. Но будто знакомый. Как запах чужих духов, которые ты когда-то носила, но теперь воротит.
— Кто?
Тишина.
— Вера я. Вероника.
В животе — как ком. Не больно, но противно.
Имя как пластырь сорвали. С кожи, с памяти, с какого-то внутреннего куска, который я вроде как не трогала сто лет.
— Откуда номер?
— Мать твоя дала. Лет пять назад. Я не звонила…
Пауза.
Я села. Ступни холодные. Пол ледяной.
Не помню, что сказала. Вроде спросила — зачем.
Она:
— Встретиться. Хочу сказать кое-что.
Всё.
Потом гудки.
Экран погас.
А я сидела. Как вколотая.
В голове — кашель её от сигарет, духи — «Клема», вроде так назывались, и как она однажды сказала: «Ты слишком правильная, чтобы быть счастливой».
И я тогда смеялась. А сейчас — не смогла.
Не смогла даже заплакать.
На кухне было темно, но свет не включала. Лампа над плитой иногда мигала, как будто дышала. Я села. Табурет качался, думала, давно надо подкрутить, но как-то всё руки не доходят.
Пальцы липкие, хоть и мыла. Наверное, от абрикосового варенья. Или это от волнения?
Вспомнилось не сразу. Сначала — запах. Шампунь её. То ли яблоко, то ли арбуз. Или просто дешёвый фруктовый.
Она... Вероника. У неё даже имя какое-то слишком… широкое. В ней всё было слишком. Громко смеялась, громко жила. Смеялась даже тогда, когда было не до смеха. Как будто жила назло кому-то. Или всем сразу.
Я не знаю, как мы стали подругами. Это как с одеждой: вещь вроде не твоя, а носишь. Сначала неудобно, а потом привыкаешь. Она вечно приходила без звонка. Могла сесть на пол. Молчать. Или начать что-то рассказывать, как будто ты уже в середине разговора. Не просила, не объясняла, просто жила рядом.
Иногда мне с ней было легко. Иногда — будто сто килограмм на груди.
Однажды она сказала:
— Ты спишь даже с открытыми глазами. Я тебя разбудить пытаюсь.
А я не хотела просыпаться. У меня мама, папа, табель с пятёрками. Она сгорела бы в этом. А я — растворялась в ней.
Как-то спросила:
— У тебя вообще совесть есть?
Она ржала. Долго. Потом говорит:
— Я живу. А совесть — это как тормоза в машине, если ехать некуда.
Потом она исчезла. И не сказала куда. Просто — хоп, и всё.
А теперь… голос.
Тот же, но старее.
Зачем ты позвонила? Что ты хочешь?
Я не спрашивала.
Просто села на табурет, холодный, шаткий. Лампа мигнула. И я впервые за долгое время ощутила — меня кто-то помнит. Меня. Не "Нину Павловну", не "маму Инны", не "жёнушку Паши". А просто… Нину.
На следующее утро я почему-то всё делала медленно. Как будто не хотела дойти до конца дня.
Кофе остыл. Я его не пила, просто держала кружку — теплее ладоням. На улице грязь, но не весенняя. Просто слякоть. Ботинки у порога чьи-то неубранные — Инна вчера заскакивала, опять спешила, ничего толком не сказала. И я ей — тоже. Как будто экономлю слова.
Телефон зазвонил тихо. Не знаю, как это объяснить. Вот просто — звонок, но не в уши, а где-то внутри.
Номер незнакомый. Я не взяла. Сначала. А потом — перезвонила. Не потому что хотела. Просто… руки сами.
Женский голос. Ровный, без подробностей.
— Вы… знакомы с Вероникой Трофимовой?
Я почему-то ответила: «Была».
Она погибла ночью. Авария. Столкновение. Говорили — чисто технически. Водитель второй машины заснул, поехал в лоб. Вероника умерла на месте. Без шансов. Без долгих больниц, трубок, шансов на чудо. Просто… ушла.
И всё.
Я сидела. Табурет скрипел. Тот самый.
Лампа мигнула. Не зря я её не чинила.
Я что-то говорила вслух. Сама не слышала что. Потом дошло — я вытирала стол. Зачем? Он был чистый.
И вот я думаю — всё. Вот теперь уже точно всё.
Потому что сказать мне ей нечего.
Ни «прощаю».
Ни «ненавижу».
Ни «а ты помнишь, как...»
Всё было, как в фильме, который случайно выключили. И ты даже не понял — финал это был или просто кто-то выдернул вилку.
Посылку я сначала приняла за рекламу. Курьер сунул, расписалась не глядя, бросила на табурет — тот самый, да — и пошла мыть руки. На пакете не было обратного. Только имя. Моё. Без отчества. Это уже странно.
Открыла ножом, который всегда тупой, но я его не выбрасываю.
Внутри — коробочка. Завёрнута в бумагу, как из 90-х.
Руки задрожали не из-за страха. Это как перед родами — ты не знаешь, что внутри, но чувствуешь, что изменится всё.
Открываю.
Фотография.
Мы вдвоём. Я и она. Лето. Мелкие купальники. Смеёмся.
Это снимал кто-то третий. Я не помню этого дня.
И записка.
Ручка шариковая, почерк... её.
Простой. Без кокетства. Сухой.
Я читаю. Один раз. Второй.
«Нинка. Если ты это читаешь — значит, я правда больше не дерну тебя за косички.
Ты думаешь, я пришла исповедоваться. Или отомстить. Или снова что-то у тебя украсть.
Нет. Я просто… нашла одну вещь. Ту самую. Я тогда не сказала. Потому что была злая. А потом — стало страшно.
Ты узнаешь. Если захочешь. В коробке.
Просто... держи это у себя.
Может, тогда поймёшь. Что я была не только тенью. Иногда — светом. Пусть не твоим. Но хоть чьим-то.
— В.»
Я вытащила вторую вещь из коробки.
Кольцо. Детское.
Пластик, тусклый. Один раз мы его в драке потеряли. Искали под лавкой. Не нашли.
Она его нашла. Вернула.
Зачем?..
Я держала его на ладони, как будто оно весило килограмм.
Пластик. Фиолетовый, с облупленным блёсточным сердечком.
В детстве оно казалось сокровищем. Принцессами мы были, не иначе. Носили по очереди. Считали: "Кто дольше — у той сбудется желание".
Именно это кольцо… мы тогда потеряли. Вероника плакала, я злилась. А потом — не искали. Перестали быть детьми.
Но как оно вернулось? И почему — сейчас?
Внутри кольца — щель. Я вспомнила. Оно когда-то открылось — тайник. Мы туда записки прятали, волосы, иногда крошки от шоколада «на удачу».
Я пошла на кухню. Нож. Пробую поддеть.
Щелчок.
Внутри — свернутый клочок бумаги. Не верится, что он цел.
Мелкий почерк. Вероникин.
Надпись:
«Он пришёл тогда. Я знала, что он не просто шутит. Я заперла дверь. Ты уже спала. А потом… я убежала. Боялась, что тебе навредит.
Я не могла рассказать. Но я тебя защитила. Просто знай это. Я была не только тенью».
Руки похолодели. Я перечитала снова. И снова.
Я не знала, о чём она. Но вспомнила ту ночь. Ту тишину.
Как она тогда ушла. Я думала — обиделась.
А может… это был отец моего тогдашнего парня. Или сосед, который косо смотрел. Не знаю.
Знала ли она, что это кольцо я обязательно открою? Или просто… надеялась?
Я села. Никакого грома. Только чайник закипал.
Я плакала не потому что жалко. А потому что впервые за тридцать лет мне стало страшно представить, что было бы, если бы она не была рядом. Тогда.
Инна просто зашла. Даже не позвонила. С порога: «Ты не одна?»
Бокалы. Два. На столе.
Говорю — нет.
Она: «А пирог ешь с кем?»
Говорю — просто вспомнила кое-что.
Кое-кого.
Веронику.
Инна зависает.
Я: «Она умерла».
Инна: «Знаю. Мне в инсте кто-то написал».
Пауза.
Говорю — прислала кольцо.
Инна: «Какое ещё кольцо?»
Достаю. Фиолетовое. Блёстки облезли.
Детство.
Секретный отсек.
Инна крутит в пальцах.
Говорит: «У нас такие в садике ломались сразу».
Я: «А у нас вот — нет».
Внутри была записка.
Не читаю. Просто кладу рядом.
Молчим.
Инна: «Ты её простила?»
Я: «Я… не знаю. Я теперь как будто не злюсь. Это похоже».
Инна: «Она же тебе…»
Я: «Она была. Просто была. И всё».
Инна: «А можно я её фото повешу в коридоре?»
Я: «Повесь. Только не ту, где мы вдвоём. Пусть будет одна».
Инна кивает. Глаза красные.
Я улыбаюсь. Но не получается.
Ели пирог. Без слов.
Корка жёсткая, челюсть болит.
Вкус яблок будто кислый.
Руки дрожат. Но не от холода.
Потом она ушла.
Я осталась.
И кольцо рядом.
Лежит. Тупо.
Вроде пластик, а весит как камень.