Мирослава разглядывала бывшего мужа сквозь полуопущенные ресницы. Чёрт возьми, она ведь когда-то и впрямь считала его неотразимым. А теперь? Пф-ф. Стоит, мнётся, как пацан, которого с сигаретой застукали.
— Я же тебя любил... — сказал он. Голос Георгия дрогнул, а правый глаз нервно дёрнулся.
— А я — больше не обязана, — ответила она, сдувая непослушную прядь волос со лба. Чашка в её руке звякнула о блюдце так, будто ставила точку в разговоре.
Вокруг суетились официантки в смешных тесных юбках. «Кому придёт в голову так одевать девчонок в такую жару?» — подумалось Мирославе. С соседнего столика доносился заливистый хохот девчонок-первокурсниц — веселятся, дурёхи, не знают, что впереди… Да и откуда им знать?
— Ты не понимаешь, — Георгий наклонился так, что она уловила запах того самого одеколона, который когда-то его выбрала. Он до сих пор пользуется! — Я всё это делал для нас. Для семьи.
— Враньё, Гошенька, — она покачала головой и невесело усмехнулась. — Такое неприкрытое враньё, что даже не обидно.
На пятьдесят втором году жизни Мирослава выглядела так, что молоденькие коллеги в школе тайком спрашивали, каким кремом она пользуется. А она всякий раз пожимала плечами: «Дело не в креме, девочки. Дело в том, что я наконец-то сплю ночами». Ирка-подружка, та вообще говорила: «У баб две дороги: либо от горя скукожиться, либо так зацвести, чтоб все обзавидовались».
— Ну зачем ты так, Мирка? — он выдохнул, смешно поджав губы. Как-то резко постарел, и морщины от носа ко рту стали заметнее. — Всё-таки пятнадцать лет вместе прожили, дочку вырастили…
— Да-да, я помню эти пятнадцать лет, — она дунула на чай, хотя тот уже давно остыл. — «Потерпи, это ненадолго», «мне надо задержаться в офисе», «это деловая поездка», ну и так далее. А то, что от твоей рубашки пахнет чужой туалетной водой — так это секретарша, наверное, стояла близко. А то, что засос на шее — так это комар, наверное, укусил.
Она прикрыла глаза, вспоминая, как терпела всё это. Как прощала измену с молоденькой коллегой, когда Алиске было всего пять. Как делала вид, что верит в его командировки, когда дочери исполнилось десять. Как перестала вообще что-то выяснять, потому что… А толку-то?
— Мира, да пойми же ты, — Георгий схватил её за руку потной ладонью, и она поморщилась. — Я дурил, не спорю. Но теперь-то всё, закончилось. Янка эта… Так, глупость была. Блажь.
Мирослава отпила глоток чая, скривилась от его мерзкого тёплого вкуса, отставила чашку.
— Ага, блажь, — она кивнула с такой серьёзностью, что он даже обрадовался на секунду. — А Светка твоя — тоже блажь? А Катька? А та крашеная дура из бухгалтерии, имя которой я даже выяснять не стала?
Георгий вздохнул и уставился на скатерть. Посидел так с полминуты, разглядывая заеденные заусенцы на пальцах, потом снова посмотрел на неё — просительно, как нашкодивший кот.
— Ну не идеален я, Мирочка. Каюсь.
— Идеальных вообще не бывает, Гошик, — она впервые за вечер улыбнулась почти искренне. — Но, знаешь, некоторые хотя бы стараются не мучить тех, кого как бы любят.
Подбежала официантка, молоденькая, с забавными веснушками на носу. Протянула счёт, переводя взгляд с одного на другого. Мирослава полезла в сумочку за кошельком, но Георгий дёрнулся, отмахнулся от неё, будто муху сгонял.
— Я заплачу, — рявкнул он тоном, не предполагающим возражений. — Убери деньги.
«Да хоть на коленки встань, — подумала Мирослава. — Чашку чая оплатить — это ж не пятнадцать лет моей жизни тебе вернуть».
— Алиска о тебе спрашивала, — сказала она, когда официантка убежала.
Он заметно оживился.
— Правда? Что говорила?
— Спросила, правда ли, что ты в Нижний переезжаешь насовсем. Я сказала, что без понятия. Ещё спросила, поздравил ли ты её с поступлением в медицинский. Я тоже сказала, что не в курсе.
Лицо Георгия вытянулось, а кадык дёрнулся, будто он подавился невидимой костью.
— В смысле — с поступлением? Когда? Что ж ты мне не сказала?
— Да я тебе сто лет назад написала, Гошенька. Недели две назад. Но, видно, ты был слишком, э-э-э, занят, чтобы проверить телефон.
Он так залился краской, что Мирослава даже пожалела его на мгновение. Как-то по-детски он растерялся. Глаза забегали, губы задрожали. Она и забыла уже, что он умеет так теряться.
— Я не видел… Проблемы навалились, текучка всякая…
— У дочери твоей тоже, знаешь ли, проблемы были — экзамены там, переживания-страдания. Но она справилась. Сама. Без папочки.
Мирослава достала из сумки шарф, набросила его на плечи. Закат уже подкрашивал небо над летней верандой кафе, хотя жара и не думала спадать.
— Мира, ну умоляю, — Георгий схватил её за запястье с такой силой, что наверняка останутся следы. — Дай последний шанс! Я исправлюсь, зуб даю! Мы начнём с чистого листа. Я эту свою Янку уже послал на все четыре стороны.
Мирослава стряхнула его руку и посмотрела на бывшего мужа. Вот ведь горе луковое. Сам себя угробил и теперь удивляется.
— Гоша, дело не в твоей дурости и не в Янке. А в том, что мне уже ничего от тебя не надо. Ничегошеньки. Не нужно мне, чтоб ты исправлялся. Можешь хоть головой об стенку биться. Мне всё равно, понимаешь? Я свободна. И мне, знаешь, даже дышится по-другому.
Она отодвинула стул, кивнула и двинулась к выходу. Сзади что-то грохнуло — то ли посуда разбилась, то ли стул опрокинули. Она даже не обернулась — плевать.
Её квартирка — крохотная, однушка в старом доме — встретила духотой. Надо было форточку открыть, но кто ж знал, что так жарко будет. Алиска сейчас у бабки, в деревне, наслаждается последними деньками свободы перед учёбой.
Мирослава разулась, отфыркиваясь от боли в стёртых ногах — туфли новые, ещё не разносились. Щёлкнула чайником, распахнула окно. Со двора неслись крики детворы, гомон взрослых, дребезжание трамвая вдалеке. Обычные звуки лета в спальном районе.
Зажужжал телефон. Ирка пишет: «Ну чё, как прошло?»
«Как и ожидалось. Слёзы, сопли, обещания».
«И чё ты?»
«А чё я? Послушала, ага. Попрощалась, ага. Ушла».
«Ай да Мирка! Ну ты даёшь! В пятницу отметим?»
Мирослава хмыкнула: «А то!»
Надо же, полжизни дружат. Со школы ещё. Потом в педе вместе учились, в школе работали бок о бок. А потом Ирка ушла в частный лицей, а Мирослава так и осталась в районной школе — языком и литературой детишек мучить. Ирка со своим Витьком прожила всего ничего — лет семь, что ли? А потом развелась и больше замуж не пошла. Мирослава часто вспоминала, как подруга говорила: «У меня, в отличие от некоторых, инстинкт самосохранения есть!» А ведь права была, зараза.
Чайник щёлкнул, выключился. Мирослава заварила чай, взяла потрёпанный томик Ремарка и устроилась в кресле у окна. Раньше-то когда ей читать? Работа-дом-работа-дом, тетрадки проверить, уроки подготовить, ужин сготовить, полы помыть… А теперь — хоть запоем читай. Наслаждайся, пока жива.
Телефон снова загудел. Высветилось «Гоша». Эх, надо было сразу номер в чёрный список внести, да руки не дошли. Мирослава вздохнула и выключила звук. Потом подумала-подумала и вообще вырубила телефон. Сегодня она хотела провести вечер с книгой, а не с призраками прошлого.
Утром, собираясь на работу в школьный лагерь (взяла подработку на лето, не сидеть же без дела), Мирослава обнаружила на коврике у двери букет белых роз. Записки не было, но и так всё ясно. Она отнесла цветы Антонине Павловне — старушке-соседке, которая из-за больных ног редко выбиралась дальше аптеки.
— Ох, цветочки какие! — восхитилась соседка. — Ухажёр подарил?
— Да нет, бывший муж, — со вздохом ответила Мирослава.
— И вы их мне?! — изумилась Антонина Павловна.
— У меня на розы аллергия, — соврала Мирослава, даже не покраснев. — А выкидывать жалко.
Соседка понимающе закивала, хотя в глазах читалось: «Знаю я твою аллергию, голубушка».
В лагере было не продохнуть от жары и детского шума. Ребятишки то дрались, то мирились, то затевали какую-нибудь возню, то ныли, что им скучно. День пронёсся так, что Мирослава и не заметила. И только вечером, бредя домой, снова вспомнила о Георгии.
Забавно устроена жизнь, а? Пятнадцать лет считала, что не может без него. Терпела враньё, прощала измены, закрывала глаза на все его фокусы. А теперь? Будто глаза промыли. Она же его насквозь видит — никакой не принц, а просто перепуганный мужик на пороге старости, который до усрачки боится сдохнуть в одиночестве.
Возле подъезда её ждал сюрприз — Георгий, собственной персоной, с очередным букетищем. Никак не угомонится, паразит.
— Мира, давай поговорим по-человечески, — начал он, едва её завидев.
— Мы вчера всё сказали друг другу, — отмахнулась она. — Я от слов своих не отказываюсь.
— А я ещё не всё сказал, — он сунул ей под нос букет. На этот раз полевые цветы — её любимые, вот ведь гад, помнит! — Я перед тобой виноват, страшно виноват. Но я буду работать над собой! Я уже психолога нашёл, на приём записался! Буду копаться в себе, разбираться, какого чёрта я себя так по-скотски вёл.
Мирослава отвела цветы в сторону.
— Молодец, Гошенька, — она сказала это почти нежно. — Рада за тебя. Но только ты это для себя делаешь, не для меня. Мне оно уже — до лампочки. Я свой путь выбрала, и тебя на нём нет.
— А как же Алиска? — в его голосе появились противные скулящие нотки. — Ей-то нужна полноценная семья!
— Алиске двадцать лет, — напомнила Мирослава. — Она взрослая девица. И, между прочим, отлично справляется. Хотя полноценной семьи у неё, почитай, и не было никогда.
Георгий опустил голову, поковырял землю мыском ботинка.
— Хреновый из меня папаша, да?
— Не хреновый, нет. Просто… тебя рядом не было. Вроде и дома иногда ночевал, а сам где-то в облаках витал.
Они стояли у подъезда, мимо шли соседи, кто-то с Мирославой здоровался, кто-то с любопытством косился на пыхтящего Георгия с его веником.
— Давай хоть чаю выпьем? — взмолился он. — Поговорим нормально, без свидетелей.
Мирослава мотнула головой.
— Не будет чая, Гоша. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Ты сам себя из моей жизни вычеркнул. Я просто с этим согласилась.
— А как же пятнадцать лет вместе? Неужто ничего не значат?
— Значат, конечно, — серьёзно ответила Мирослава. — Они научили меня тому, чего я больше никогда и никому не позволю с собой делать. Они меня покрепче сделали. За это спасибо тебе, Гошенька.
И она оставила его стоять с дурацким букетом, а сама пошла домой.
Только в квартире включила телефон. Двадцать три пропущенных от бывшего и одно сообщение от дочери: «Мам, прикинь, бабуля котёнка в сарае нашла! Можно его домой приволочь? Он такой смешной, крохотуля совсем!»
Мирослава улыбнулась и ответила: «Притаскивай, конечно. Вместе и будем к новой жизни привыкать».
Ирка позвонила, когда уже стемнело.
— Он опять приходил? — с ходу спросила она.
— Ты откуда знаешь?
— Да видела его около твоего дома, когда с работы ехала. Стоит такой, будто ему по яйцам дали.
— Приходил, ага, — вздохнула Мирослава. — С цветами припёрся. Говорит, к психологу записался.
— И чё ты?
— А чё я? Сказала, что рада за него, но нам не по пути больше.
Ирка довольно хрюкнула.
— Умничка! Хватит на этого козла свою жизнь переводить. Кстати, помнишь Николая Сергеича? Ну, нашего завуча из лицея?
— Помню, конечно. А что?
— Да он про тебя спрашивал. Интересовался, свободна ли ты теперь.
Мирослава прыснула.
— Ир, мне полтинник с хвостиком! Какие, на фиг, женихи?
— А ему пятьдесят семь, и он вдовец уже три года как. Приличный мужик, между прочим. И книжки тоже глотает, как ты.
— Даже не думай сватать меня! — шутливо пригрозила Мирослава. — Я только-только свободу почуяла.
— Да ладно-ладно, — фыркнула Ирка. — Я так, информацию довожу. А уж решать тебе.
После разговора Мирослава долго сидела на балконе, таращилась в тёмное небо. Звёзд-то в городе почти не видать, но сегодня как будто чуть больше, чем обычно. Странная штука жизнь, думала она. Пятнадцать лет боялась остаться одна, а теперь — аж душа поёт от одиночества.
Дверной звонок разорвал тишину, она аж подпрыгнула. На пороге стоял Георгий — в дымину пьяный, растрёпанный, как будто его собаки трепали.
— Прости, что без звонка, — еле ворочая языком, пробормотал он. — Я просто… я не могу без тебя, врубаешься? Вот просто не могу, и всё.
От него разило перегаром и сигаретами. Глаза красные, то ли от водки, то ли выплакал все.
— Гоша, тебе домой надо, — твёрдо сказала Мирослава. — Ты пьяный.
— Я люблю тебя, — он пошатнулся и ухватился за косяк, чтоб не грохнуться. — Всегда любил. Просто был дурак набитый. Не ценил. Не понимал.
— А сейчас понял?
— Да! — он так энергично закивал, что чуть не навернулся с крыльца. — Теперь-то понял, да! Без тебя всё... какое-то не такое. Пустая хата, пустая жизнь...
— Гоша, — Мирослава говорила мягко, но решительно. — То, что ты щас чувствуешь, это не любовь. Это страх один остаться. Это привычка к тому, что кто-то твои носки стирает. Это сожаление, что всё прошлое псу под хвост. Но не любовь.
— Не-не-не, ты не всекаешь, — он попытался схватить её за руки, но она отступила в глубь квартиры.
— Я всё прекрасно всекаю. А теперь вали отсюда. Или мне ментов вызвать?
— Ментов? — он уставился на неё, будто она с луны свалилась. — На меня? На отца твоего ребёнка?
— На пьяного мужика, который ломится ко мне в хату, — спокойно ответила Мирослава. — Бывай, Гошенька. И больше не приходи.
Она захлопнула дверь и услышала, как он зарыдал. Сердце ёкнуло — не от любви, от жалости. Жалкий он, в своём отчаянии. И она вдруг поняла, что больше не злится на него. Ни ненависти, ни обиды. Только усталость и лёгкая жалость — как к дворовому коту, которого машина переехала.
Телефон загудел — Алиска пишет: «Мам, я котёнка Соней назвала. Она серенькая и такая ласкучая! Бабуля говорит, это к счастью — когда кошка в доме заводится. Думаешь, правда?»
Мирослава улыбнулась: «Конечно к счастью, доча. К нашему новому счастью».
Она заварила чай, взяла книжку и устроилась в кресле. За окном начинался тёплый летний дождь — стучал по карнизу, как обещание: «Всё только начинается».