Всю ночь Эльридан не мог сомкнуть глаз, его мысли кружились вихрем, словно стая черных ворон над полем битвы. Он вновь и вновь возвращался к событиям, произошедшим в библиотеке, словно перелистывал страницы древнего, пыльного манускрипта, в надежде найти ускользающую истину.
Каждое воспоминание он рассматривал, как ювелир изучает редкий камень, пытаясь разглядеть отражение знакомых граней. Но всё, что он видел, не вписывалось в привычную картину мира, не поддавалось логике известных ему моделей магии, а порой и самой реальности. Магия, жизнь, мир — всё казалось искажённым, как если бы на них взглянули через рябь воды.
Его разум вновь вернулся к дню, когда он впервые столкнулся с силой Элинор. Тогда он не придал значения ощущениям, слишком занят был борьбой и тревогой за близких. Но теперь, в ночной тишине, в сердце которой звенело напряжение, он вспомнил ту магию. И понял — это была пустота. Но не просто отсутствие энергии — нет. Это было отсутствие самой возможности для энергии существовать. Как если бы внутри неё зияла воронка, высасывающая саму ткань реальности. Место, где не было даже «пусто».
Самое пугающее заключалось в том, что он вспомнил, какой магией сам воспользовался, чтобы ей противостоять. Это была не его сила. Это была магия Хранителя — чуждая, древняя, тяжёлая, как камень, погружённый в бездну. Она не могла воздействовать напрямую на Элинор, но она меняла окружение, заставляя само пространство давить на неё.
В тот день он не осознал всего — был слишком поглощён заботами, эмоциями, людьми. Всё происходило, как в вихре, как в затопленном подземелье, где каждый вдох даётся с трудом. Сейчас же, в холодной ясности ночи, он начал складывать кусочки головоломки. И этот узор становился всё мрачнее.
Эльридан продолжал размышлять, и мысль о Хранителе вновь всплыла в его сознании, как древний корабль, поднимающийся со дна забытого океана. Ведь именно Хранитель подарил ему ту магию, что изменила ход его противостояния с Элинор. Возможно, именно он мог бы дать ответы на мучающие вопросы. Но обращение к Хранителю — это не просто жест вежливости или крик отчаяния. Это акт столь серьёзный и редкий, что сравним с тем, как древние народы взывали к звёздам во времена затмений.
Эльридан хорошо знал: к Хранителю обращаются только тогда, когда пути больше нет, когда весь мир рушится, и каждое дыхание становится последним. Он ушёл от этого мира, растворился в эфемерной тени между измерениями, и вырвать его внимание обратно — значило нарушить тончайшую ткань равновесия. Нужна была веская причина, весомая, как само время, чтобы он вспомнил даже имя Эльридана.
Обернувшись мысленно на путь, пройденный до этого момента, он как алхимик взвешивал риски на весах разума. Каждое движение весов отзывалось эхом сомнений. Сердце его молчало — оно было давно погребено под толщей логики и расчётов. Лишь холод рассудка шептал: «Сейчас ещё не время». И, как ледяной клинок, это решение вонзилось в него — остро, бесстрастно, без возможности спора.
После того как он исчерпал размышления, связанные с Элинор, Эльридан погрузился в другую, ещё более зыбкую и болезненную область — воспоминания о Дариусе. Это был вопрос, который резал его разум тоньше любого лезвия, сложнее любой загадки.
После того как он вырвал из себя чувства, словно выжег их огнём рассудка, и остался лишь холод, ему было невероятно трудно возвращаться к Дариусу в мыслях. Ведь все прежние воспоминания о брате были пронизаны теплом: они светились, как солнце сквозь витражи старинного храма. Любовь к семье, к брату, к людям в целом — всё это было фундаментом его восприятия. Сейчас, когда эти основы исчезли, как исчезает берег из глаз путника, уплывающего в открытое море, воспоминания стали разрозненными тенями. Они будто развеялись во времени, как обрывки снов, не имеющие логической структуры, но всё ещё хранящие след утерянного чувства.
Образы из прошлого всплывали в его памяти, но несли в себе лишь эхо былого — искажённое, как отражение в треснувшем зеркале. Он чувствовал, как его разум сопротивляется, как будто сама суть его сущности отказывается прикасаться к этим воспоминаниям без прежнего эмоционального фона.
Тем не менее, среди мозаики сомнений и боли, Эльридан нашёл рациональное зерно. Он пришёл к выводу, что именно нить, связанная с Дариусом, может привести его к истине. Что именно в этой трещине реальности, которую оставил брат, может скрываться ключ к происходящему. И он решил — нужно идти по этому следу, сколь бы тернистым он ни был.
Последняя встреча Эльридана с Дариусом произошла в обманчивом облике Лионеля. Тогда, ослеплённый маской внешности, Эльридан не узнал родного брата. Но позже, шаг за шагом проходя по тропам своей памяти, анализируя каждую деталь, как археолог, откапывающий древние письмена, он пришёл к важному выводу — в том образе не было той ужасающей пустоты, которую он ощутил от Элинор.
И если пустота была ключом к новой, неизведанной магии, то отсутствие её в облике Лионеля означало, что тогда Дариус ещё не стал тем, кем стал позже. Или... ещё не открыл в себе ту силу. Элинор же, ведомая собственным предназначением, направилась в библиотеку — туда, где в тот момент пребывал Дариус. Сама библиотека, некогда открытая, оказалась окружена магическим барьером, плотным, как ледяной панцирь времени.
Этот барьер не позволял пройти никому. Он был совершенен — ни один маг не мог преодолеть его. Барьер дышал собственной волей, он замыкал пространство, как замыкается кольцо древнего ритуала. И всё же — барьер был разрушен. Через него прошли двое. Кто был первым? Кто вторым? Как ключ входит в замочную скважину, так один из них вошёл в ткань заклинания и вывернул его изнутри.
Эльридан замер, ощущая, как реальность вокруг едва уловимо искажается при этих воспоминаниях. Вокруг него — тишина, утренняя, густая, как снадобье. В ней звенит только один вопрос: «Кто был тем магом, что сломал невозможное?»
Значит, первым магом был Дариус? Мысль эта повисла в разуме Эльридана, как капля темной росы на паутине сомнений. Но Дариус… Дариус не обладал такой силой, чтобы разрушить барьер. Даже Эльридан, собравший бы под свои знамёна всю мощь магов Академии, не смог бы так сломать защиту. Магический барьер был сплетён из сил древних, он был словно крепость из стеклянного льда — прекрасная и неприступная.
Да, Эльридан знал, как отключить барьер, используя его внутренние механизмы, обратившись к его ядру. Он мог деактивировать его, подчинить себе, но не разрушить силой, как это сделал таинственный маг. Тот, кто явился первым. Тот, кто словно клинок прорезал ткань заклинания, оставив после себя не следы — а пустоту.
Кто же этот маг? Эта мысль извивалась в голове Эльридана, как змей среди ветвей. Имя висело где-то на краю сознания, но не поддавалось. Ответ был близко — как дыхание за спиной в пустом зале. Маг, способный сотворить такое, был не просто силён. Он был иным. Он смотрел на магию не как на инструмент, но как на дыхание самой реальности. И именно это пугало Эльридана сильнее всего.
Все эти мысли, как рой золочёных насекомых, неистово кружились в голове Эльридана, не давая покоя, не позволяя забыться ни на миг. Они вспыхивали, сталкивались, рассыпались искрами и вновь собирались в неясные образы. Его разум напоминал штормовое море — волны воспоминаний и догадок то вздымались в ярости, то уходили в глубину, оставляя после себя вязкую, тревожную тишину.
Так наступило утро. Оно проникло в комнату не светом, а серым, рассеянным мраком, словно солнце тоже сомневалось, стоит ли начинать этот день. За окнами тихо шелестел ветер, перекатывая по каменной мостовой одинокий лист. Всё вокруг будто затаилось, ожидая, в каком направлении качнётся чаша весов — в сторону ответа или безумия.
Эльридан, уставший от внутреннего лабиринта, в котором не было выхода, принял холодное и чёткое решение. Его мысли зашли в тупик, как вода, запертая в бездонном колодце. И тогда он решил: если разум не находит ключ, возможно, ответы хранятся в камне, в самой библиотеке. Он встал, и его шаги зазвучали в тишине, как начало ритуала. Он отправился туда, где всё началось — исследовать библиотеку.
Эльридан, приближаясь к библиотеке, остановился на том самом месте, где, как он знал, когда-то проходил магический барьер. Место это выглядело обыденно — затоптанная тропа, покрытая утренней пылью, камни, что вросли в землю, словно зубцы забытого механизма, и одинокий куст, тронутый первым дыханием рассвета. Но именно здесь некогда пульсировала магия столь сильная, что сама ткань реальности дрожала при её касании.
Он провёл несколько ритуалов, обращаясь к энергиям земли, воздуха и памяти, надеясь уловить хотя бы отзвук присутствия магии. Но всё было безмолвно. Воздух не шептал, земля не отзывалась, а небо оставалось равнодушным. Ни единой искры, ни едва ощутимого следа. Будто барьера никогда и не существовало. И всё же он помнил — умом, внутренним инстинктом мага — здесь что-то было.
Это ощущение вызывало тревогу. Словно кто-то тщательно, методично вычистил не только заклинание, но и само его прошлое, стёр его с поверхности времени. Эльридан не стал тратить слишком много сил на изучение этой пустоты — он знал, что дальше может ждать нечто куда более опасное. Внутри библиотеки могла скрываться правда, за которую придётся платить дороже, чем за любое знание.
При этом Эльридан заметил нечто почти незримое — едва уловимые нити иллюзии, оставленные Дариусом. Они тлели в воздухе, как следы пламени в густом тумане, мерцали слабым светом, словно отголоски чьего-то сна, случайно выскользнувшего в реальность. Эти тонкие, почти неощутимые фрагменты магии вились над тропой, по которой когда-то прошёл Дариус.
Эльридан, словно странник, читающий древние символы, вырезанные ветром на барханах, шёл по пути, оставленному Дариусом. Каждое движение, каждый шаг был актом внимания, как будто он не просто следовал, а переплетался с чужой судьбой. Иллюзорные нити вились в воздухе, трепетали, как тонкие ленты в водовороте времени, и вели его вперёд с тихим зовом, похожим на эхо далёкой мелодии.
Он ощущал, как его магическое восприятие тянется к этим следам, едва уловимым, но наделённым упорной стойкостью — как запах грозы, который остаётся в воздухе после того, как молнии давно исчезли. Там, где иллюзия сгущалась, будто сны становились реальнее, чем явь, он замирал. Мир вокруг в этих местах будто затаивал дыхание. Ветви застывали в безветрии, камни отбрасывали тени, словно помня шаги, сделанные до него.
Он склонялся, прикасался к земле, к воздуху, впитывал тишину, пытаясь уловить мотив, по которому Дариус замедлялся. Были ли это сомнения? Воспоминания? Тайные мысли, отлитые в пространстве? Эльридан не просто искал путь — он вплетался в него, становился его продолжением, стараясь услышать не только то, что оставлено, но и то, что было утаено.
Затаив дыхание, он всматривался в каждый камень, в каждую трещину, в каждый отблеск света, словно в них могла скрываться разгадка. Он ощущал шорохи прошлого, словно сама тень Дариуса всё ещё стояла в этих местах, озираясь по сторонам. Что привлекло его внимание? Что заставило остановиться? Эльридан пытался не просто реконструировать путь — он пытался прочувствовать его, шагнуть в сознание того, кто оставил эти следы, и увидеть мир его глазами.
Войдя в библиотеку, Эльридан сразу ощутил, что нечто изменилось. Исчезло то незримое тепло, которым всегда дышали её стены. Обычно библиотека встречала его как живая, разумная сущность — тёплая, как дыхание старого друга, наполненная шорохом страниц, еле уловимым ароматом пергамента и мягким сиянием ламп, будто сами знания там светились изнутри. Но сейчас всё было иначе. Пространство было сухим, глухим, как забытая гробница, где воздух кажется отлитым из камня.
Он замер, вглядываясь в полумрак, в котором витали пылинки, словно застывшие в танце, не зная, что их больше не ведёт музыка. Трудно было понять: это сама библиотека утратила свою магию — или это он, Эльридан, уже не тот, кто когда-то чувствовал её душу?
И тут, как острое лезвие, в его сознании вспыхнуло холодное, безжалостное предположение. Может быть, он ошибался, когда решил отказаться от своей человечности. Быть может, именно то, что он выбросил из себя, и позволяло ему ощущать магию мира во всей полноте, быть частью великого танца, а не холодным наблюдателем.
Но едва эта мысль начала пускать корни, другая — резкая, почти механическая — вырвала её. Он уже не мог вернуться. Его выбор был сделан. И всё, что осталось — это двигаться дальше, по пустому залу, где теперь эхом звучала только его собственная отрешённость.
И тут Эльридан почувствовал нечто странное — как будто ткань самой реальности дрогнула в месте, где едва тлела нить магической энергии Дариуса. Она обрывалась сразу за порогом библиотеки, словно сам Дариус попытался переступить её черту, но остановился в шаге от бездны. Присутствие его было здесь, и в то же время его не было — как эхо, исчезающее до того, как ты его услышишь. Это ощущение было таким же зыбким и тревожным, как тень, скользящая по стене, когда ты не знаешь, откуда она появилась.
Эльридан вернулся ко входу. Он не просто смотрел — он впитывал это пространство всей своей сущностью. Его внимание стало абсолютным. Он ощупывал ткань мира не глазами, а каждым нервом, каждым энергетическим каналом своей сущности. Затем он начал ритуал. Это был не просто акт магии — это было погружение в суть момента, в пульс времени. Его пальцы чертили в воздухе знаки, словно рассекая тьму, придавая ей форму. Они скользили, танцуя в ритме, известном только магу, который слышал дыхание древних структур.
Он призвал остатки тонкой, почти стёртой памяти места. Потоки начали струиться, сливаясь с его собственной силой. Они тянулись, как водоросли в невидимом течении, формируя то, что было утрачено. Пространство дрожало, вибрировало. Он чувствовал, как отголоски прошлого на мгновение обрели плоть, и перед ним начал проступать силуэт — не человека, а следа. Осколка присутствия. Эхо выбора, сделанного братом в этом самом месте. Эльридан знал: сейчас он не просто исследует след. Он соприкасается с переломным мигом чужой судьбы.
Он бережно, с почти трепетной сосредоточенностью, восполнял недостающие фрагменты следа, словно художник, восстанавливающий лики на иконе, стёртые временем, дождями и людским равнодушием. Каждый взмах его руки вплетал в воздух новые черты, каждый выдох наполнял ткань заклинания жизнью, пробуждая спящую память пространства. Магия, медленно собираясь в узел света, обретала форму — энергетический шар, переливающийся изнутри, как янтарь, в котором пульсирует застывшее сердце.
Когда он был готов, Эльридан позволил ему двигаться. Шар, будто капля разумного света, оторвавшаяся от руки создателя, поплыл вперёд. Он скользил среди дверей, как дитя, потерявшее мать в бескрайнем, шепчущем лабиринте теней и шорохов. Его движение было осторожным, почти стеснённым, как будто он сам чувствовал святость и хрупкость происходящего.
И вот он замер. Шар остановился у двери, казавшейся столь же обыденной, как любая другая в библиотеке, но именно эта дверь дышала странным безмолвием, словно ожидала прикосновения. Поверхность была ровной, без единой трещины, без рун и надписей, гладкой, как поверхность замёрзшего озера. Но в этой абсолютной пустоте пряталось нечто — скрытая трещина в облике мира, как паутина, затаившаяся на лике зеркала.
Эльридан замедлил дыхание и приостановил движение шара. Он сосредоточился, позволяя своему восприятию проникнуть внутрь магического плетения. Его сознание скользнуло внутрь шара, словно ныряя в омут глубокого сна. Там, в самом центре светящегося сплетения, как в глубине старинного зеркала, начали проявляться знаки — не просто руны, а символы первозданной памяти. Они всплывали неспешно, как древние рыбы из бездонного водоёма: Видения. Обмана. Памяти.
Вспышкой, словно молния, осветившая ночь, Эльридан вспомнил — эти руны были неведомы большинству магов. Их не писали чернилами и не вырезали на камне. Их не учили в Академии. Они передавались в момент откровения, как дыхание, перешедшее от учителя к ученику в тишине ритуала. Тогда, в день своего посвящения, он впервые услышал о них. Руны, которые можно не изучить, а только почувствовать. Они жили в тенях магии, в её дыхании, в трепете момента между словами заклинания.
С лёгким, почти церемониальным движением, в котором чувствовалась неуверенность, скрытая под покровом сосредоточенности, Эльридан придал магическому шару импульс жизни. Его пальцы скользнули по воздуху, как если бы он нащупывал трещину в невидимой стене, через которую просачивается свет из иного мира.
Шар дрогнул, словно пробуждаясь от вековой дремы, и вспыхнул внутренним сиянием — неярким, но глубоким, как дыхание глубинного моря. Он медленно поплыл вперёд, словно капля звёздного света, оторвавшаяся от дыхания мироздания, и теперь стремилась домой. Его путь был размеренным, почти медитативным, как будто сам шар осознавал значение момента, каждое колебание эфира вокруг отзывалось в нём.
Когда сфера приблизилась к порогу между залами, воздух вокруг неё начал дрожать — не от страха, а от предвкушения, будто сама библиотека задержала дыхание. В тот самый миг, когда граница была пересечена, шар исчез. Не вспыхнул, не рассыпался, не исчез в пламени — он просто растворился, как утренний туман под рукой бога, как шёпот, унесённый ветром в тишину.
Это не было разрушением. Это было... перенаправление. Поглощение. Подтверждение. Будто сама реальность признала его движение, как ключ, вошедший в замочную скважину и повёрнутый без сопротивления.
Эльридан замер, прикрыв глаза, позволяя этому чувству разлиться по телу, подобно теплой воде в сосуде, дрожащем от прикосновения. Всё сходилось. Каждый фрагмент, каждая руна, каждая иллюзия. Это был путь Дариуса. Он прошёл через эти врата — не как гость, а как тот, чьё присутствие здесь было предначертано.