Меня зовут Федор. До недавних пор жизнь моя в Подгорном, деревушке, что притулилась у самого подножия старой, вечно хмурой Лысой Горы, текла просто и понятно, как ручей по весне. Пас овец, помогал по хозяйству, вечерами слушал треск поленьев в печи да байки стариков о леших и русалках. О Лысой Горе, конечно, тоже говорили – недоброе это место, ведьмовское, и лучше туда не соваться, особенно в темные, безлунные ночи. Я слушал, кивал, а про себя посмеивался – мало ли что старикам привидится.
Все началось с овец. Сначала одна пропала из моего небольшого стада, потом еще две. Бесследно. Волки? Но следов никаких, да и собаки наши, обычно чуткие, молчали. Потом у соседа, старого Тихона, лучшая корова отелилась мертвым, уродливым теленком, а ночью кто-то видел над вершиной Лысой Горы странные, пляшущие огни.
Тихон, когда я пришел к нему с очередной пропажей, лишь тяжело вздохнул, глядя на темнеющий силуэт горы. «Аграфена это, Федя, – проскрипел он, как не смазанная телега. – Силу чует, видать, новую собирает. Не к добру все это. Большой костер скоро на Лысой горе запалит, ох, большой… Крови захочет, человеческой».
Аграфена. Имя это в Подгорном произносили шепотом, с опаской. Старая ведьма, отшельница, жившая в полуразвалившейся избушке на самых склонах Лысой Горы. Ее боялись, но к ней же и бегали тайком – кто за травами от хвори, кто за приворотом, а кто и с черной просьбой на соседа. Я видел ее пару раз издалека – высокая, сухая, как прошлогодний бурьян, с копной седых, спутанных волос и глазами, черными, как колодцы, в которые страшно заглядывать.
Я бы и дальше отмахивался от стариковских баек, если бы не Сенька. Маленький Сенька, сын соседки Марии, шустрый, веснушчатый мальчишка лет семи, пропал под вечер. Играл у ручья, что бежал с Лысой Горы, и исчез. Вся деревня поднялась на ноги. Искали дотемна, с фонарями, с собаками. Нашли только его деревянного конька, любимую игрушку, брошенную на тропинке, ведущей круто вверх, к вершине проклятой горы. А рядом, на влажной земле – несколько капель крови, уже почти впитавшихся.
Тут уж и до меня дошло. Это не волки. И не несчастный случай.
Страх, липкий, холодный, какого я не испытывал никогда в жизни, охватил Подгорное. Люди запирали двери на все засовы, матери не отпускали от себя детей. А с Лысой Горы по ночам теперь явственно доносились звуки – не то протяжное, дикое пение, не то бой барабанов, от которого стыла кровь и волосы вставали дыбом.
Я не мог спать. Образ Сеньки, его испуганных глаз, стоял передо мной. Я знал, что никто из мужиков не осмелится пойти на Лысую Гору ночью, когда там, по слухам, собирается на свой шабаш вся окрестная нечисть во главе с Аграфеной. А если ждать до утра – будет поздно.
Старый Тихон, когда я зашел к нему перед уходом, долго смотрел на меня, потом крякнул и достал из-за иконы маленький, почерневший от времени нательный крестик на грубой бечевке. «Возьми, Федор. Прадедовский. От силы нечистой, говорят, бережет. Да только помни: Аграфена сильна, особенно на своей горе. А Гора… Гора эта сама по себе живая. И не любит она, когда ее тревожат. Иди с Богом. А лучше бы – не ходил вовсе».
Я поблагодарил, повесил крест на шею. Взял свой охотничий нож да крепкую дубину. И пошел. Вверх, по едва заметной тропинке, к вершине Лысой Горы, в самое сердце тьмы.
Подъем был тяжелым. Лес на склонах горы был не таким, как внизу – кривые, узловатые деревья цеплялись за камни, их ветви переплетались, создавая почти непроходимые заросли. Под ногами чавкала грязь, пахло прелью и чем-то еще, незнакомым, тревожным. Тишина стояла мертвая, только мое собственное дыхание да стук сердца отдавались в ушах.
Чем выше я поднимался, тем сильнее становилось это ощущение… чужого присутствия. Мне казалось, что за каждым деревом, за каждым камнем кто-то наблюдает за мной. Невидимый, но ощутимый. Иногда я слышал тихий шелест, шорох, будто кто-то крался за мной по пятам. Пару раз я видел в темноте мелькнувшие тени, слишком быстрые, слишком бесформенные, чтобы быть зверем.
Наконец, я выбрался на предвершинное плато. И увидел его. Шабаш.
Огромный костер ревел и метался в центре поляны, освещая ее неровным, пляшущим светом. Вокруг него в диком, исступленном хороводе кружились фигуры. Женщины, да. Но не те, которых я знал в Подгорном. Эти были… другими. Их лица, искаженные гримасами то ли экстаза, то ли муки, их длинные, спутанные волосы, развевающиеся на ветру, их гортанные, нечеловеческие крики, сливающиеся с воем ветра и боем примитивных барабанов, которые отбивали какой-то безумный, первобытный ритм. Это было сборище ведьм, настоящих, древних, полных темной, первобытной силы.
А в центре, у самого огня, на грубо сколоченном алтаре из черных, покрытых мхом камней, лежал маленький Сенька. Бледный, как полотно, он был привязан к камню кожаными ремнями. Его глаза были широко открыты и полны такого ужаса, что у меня сдавило горло.
Над ним, воздев руки к черному, беззвездному небу, стояла Аграфена. Она была не похожа на ту сгорбленную старуху, которую я видел в деревне. Теперь она казалась выше, ее фигура выпрямилась, а в черных глазах горел огонь нечеловеческой силы. Она что-то выкрикивала на незнакомом, гортанном языке, и слова ее, казалось, заставляли дрожать саму землю. В руке она держала длинный, тускло блестящий в свете костра ритуальный нож.
Я понял, что времени у меня нет. Совсем.
«Стой, ведьма!» – закричал я, выскакивая из-за скалы, где прятался. Мой голос, усиленный отчаянием, прозвучал на удивление громко, перекрыв на мгновение вой ветра и бой барабанов.
Ведьмы замерли, их искаженные лица повернулись ко мне. Аграфена медленно опустила руки и обернулась. Ее черные глаза впились в меня, и я почувствовал, как ледяной холод сковывает все мое тело, парализует волю.
«Глупец, – прошипела она, и ее голос был похож на змеиное шипение. – Ты пришел разделить его участь? Что ж, древние силы будут довольны двойной жертвой!»
Она взмахнула рукой, и несколько ведьм, с воплями, похожими на крики ночных птиц, бросились ко мне. Я выставил перед собой дубину, отбиваясь от их когтистых рук, от их зловонного дыхания. Крестик на груди обжигал кожу, словно раскаленный металл.
Я понимал, что мне не справиться с ними со всеми. Моей целью была Аграфена. И Сенька.
В какой-то момент, отшвырнув одну из нападавших, я изловчился и бросился к алтарю. Аграфена не ожидала такой дерзости. Она замахнулась на меня своим ножом, но я успел ударить ее дубиной по руке. Нож со звоном отлетел в сторону. Я схватил Сеньку, пытаясь перерезать кожаные ремни.
Аграфена взвыла от ярости. Ее глаза вспыхнули красным огнем. Она что-то закричала на своем языке, и ритуальный костер взметнулся до самого неба, осыпая поляну искрами. Воздух наполнился запахом серы и чего-то еще, невыносимо древнего и злого. Я чувствовал, как ее сила, темная, первобытная, концентрируется, готовая обрушиться на меня.
И тут я сделал то, что подсказало мне отчаяние и, возможно, тот самый прадедовский крест, все еще обжигавший мне грудь. Я прижал Сеньку к себе, закрывая его своим телом, и что было силы закричал – не слова молитвы, нет, а просто имя мальчика: «Сенька! Живи!»
В тот момент, когда темная энергия Аграфены должна была испепелить меня, произошло нечто непредвиденное. Мой крик, полный отчаянной любви и желания защитить ребенка, смешался с энергией ритуала, с силой самой Горы, которая, казалось, тоже не желала этой кровавой жертвы на своей вершине.
Произошел взрыв. Не огня – а какой-то невидимой, но невероятно мощной силы. Меня швырнуло на камни, я на мгновение потерял сознание. Когда я пришел в себя, на поляне царила тишина. Костер почти погас, лишь дымились обугленные поленья. Ведьмы исчезли, словно их и не было. Сенька плакал у меня на руках, но был цел и невредим.
А Аграфена… она лежала у алтаря, ее тело было скрючено, глаза смотрели в пустоту. Она была мертва. Но это была не обычная смерть. Вокруг нее вился едва заметный, темный дымок, который медленно… втягивался в меня. Я чувствовал, как что-то холодное, чужеродное, но при этом странно знакомое проникает в мое тело, в мою душу. Это была ее сила. Ее знания. Ее тьма.
Я спас Сеньку. Я остановил шабаш. Но какой ценой?
Мы спустились с Лысой Горы на рассвете. Деревня встретила нас настороженной тишиной, которая сменилась радостными криками, когда Мария увидела своего сына живым. Меня чествовали как героя.
Но я знал, что это не победа. Не в том смысле, в каком они думали.
Я изменился. Внешне я остался прежним Федором, пастухом из Подгорного. Но внутри… внутри меня теперь жила она. Аграфена. Или, по крайней мере, часть ее силы, ее сути. Я чувствовал ее в своей крови, в своих мыслях. Я начал понимать язык ветра, шепот деревьев, тайные знаки земли. Я мог видеть то, что скрыто от других – духов, призраков, тайные тропы нечисти. Лысая Гора больше не была для меня просто горой. Она стала… частью меня.
Я не стал злым. Не стал ведьмаком. Но я и не остался прежним человеком. Я оказался на грани. Между светом и тьмой. Между миром людей и миром древних сил.
Иногда, по ночам, я поднимаюсь на Лысую Гору. Не для шабаша. А чтобы побыть наедине с той силой, что теперь живет во мне. Я не знаю, смогу ли я ее контролировать. Не знаю, не поглотит ли она меня со временем. Но я знаю одно: я должен попытаться. Ради Сеньки. Ради Подгорного. Ради своей собственной, расколотой души.
Шабаш был остановлен. Но битва… битва только началась. Внутри меня. И это, пожалуй, самый страшный и самый непредсказуемый финал из всех возможных. Я – Федор из Подгорного. Герой, спасший деревню. И сосуд для древней, темной силы. Хранитель поневоле. И кто знает, куда приведет меня эта новая, жуткая тропа, проложенная на вершине Лысой Горы той страшной ночью.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика