Лето выдалось знойным, и даже вечерняя прохлада не спасала от духоты. Воздух был густым, пропитанным ароматом нагретого асфальта и пыльной листвы.
В таком мареве даже дети играли вполсилы, лениво перебирая песок в песочнице или раскачиваясь на качелях, которые я построил своими руками.
Двор наш был тихим, неприметным, затерянным среди серых пятиэтажек.
До моего вмешательства здесь не было ничего, кроме покосившейся лавочки у подъезда и вытоптанного клочка земли, который местные жители упорно называли «газоном».
Но однажды, вдохновленный мыслью, что мой сын должен расти в нормальных условиях, я взялся за дело.
Неделю копал ямы под столбы для качелей, заливал бетон, сколачивал доски. Соседи сначала косились, потом начали интересоваться, а потом и вовсе стали выходить «проконтролировать».
Особенно усердствовали бабки. Те самые, что днями напролет просиживали на лавочках, обсуждая чужую жизнь.
— Ой, а это безопасно? — криво улыбалась Людмила Степановна, тыча тростью в свежеокрашенные перила.
— Безопаснее, чем ваши сплетни, — бурчал я в ответ, закручивая очередной болт.
Когда площадка была готова, оставалось решить вопрос с освещением. Двор погружался во тьму сразу после заката, и даже фонарь у подъезда горел тускло, будто ему было стыдно за свою бесполезность.
Я купил два мощных прожектора, аккуратно закрепил их на столбе и подключил через фотореле к общедомовой сети.
И тут началось.
Бунт на кошелёк
Первой забила тревогу Валентина Петровна, она же «главная по подъезду». Увидев, как я копался в щитке, она подошла, скрестив руки на груди, и спросила с ледяной вежливостью:
— Это что же, теперь мы за ваш свет платить будем?
— Да копейки там, — махнул я рукой. — Рубль с квартиры в месяц, не больше.
Но слово «рубль» сработало как красная тряпка.
— Какой ещё рубль?! — взвизгнула Зинаида Федоровна, появившись из-за угла. - Это грабёж средь бела дня!
— Да вы что, с ума сошли? — присоединилась Нина Аркадьевна, размахивая авоськой. — Мы за свой свет платим, а теперь ещё и за ваш?!
Я попытался объяснить, что свет во дворе — это общее благо, что детям гулять приятнее, да и им самим будет удобнее. Но их уже несло.
— Это незаконно! — кричала Валентина Петровна. — Мы в прокуратуру напишем!
— Или мы их сами разобьем! — добавила Зинаида Федоровна, сверкая глазами.
Я стоял, сжимая отвертку, и чувствовал, как во мне закипает злость. Но спорить было бесполезно.
Тьма или… тьма
В тот же вечер я переподключил прожектора к своей квартире. Пусть уж лучше плачу я один, чем слушать этот вой.
Но ирония судьбы не заставила себя ждать.
Как-то раз, возвращаясь с работы, я увидел ту самую компанию бабулек, кучкующихся на лавочке. Сумерки сгущались, и они сидели, буквально уткнувшись носами в темноту.
— Ой, Сережа, — кокетливо защебетала Нина Аркадьевна, — включи нам светик, а? Темно же!
Я остановился, медленно повернулся и спросил:
— А кто за свет платить будет?
Наступила тишина. Они переглянулись, покряхтели, но ни одна не произнесла ни слова.
— Ну так сидите, — пожал я плечами и пошёл домой.
С тех пор повторялось это каждый вечер. Они просили свет, я спрашивал про деньги — они молчали.
И так и сидели в потемках, будто нарочно доказывая, что их гордость дороже комфорта.
А мой сын тем временем радостно бегал под яркими лучами прожекторов, и его смех звенел в ночи, словно лучший ответ на всю эту глупость.