Тревожная годовщина
Пятое июля в Санкт-Петербурге выдалось на удивление солнечным, но для Николая Воронова утро началось с ощущения ледяного сквозняка, пробирающего до костей, несмотря на летнюю погоду. Этот сквозняк исходил не от распахнутого окна их просторной, но несколько запущенной квартиры на последнем этаже старинного дома на Петроградской стороне, а изнутри, из самого сердца его внезапно перевернувшегося мира. Его жена, Анна Михайловна Воронова, урожденная Лебедева, исчезла. Пятая годовщина их свадьбы, день, который Анна, с ее любовью к символизму и театральным жестам, обычно превращала в замысловатый квест с поиском подарков, на этот раз начался с пустоты и зловещих знаков.
Коля, высокий, немного сутулый мужчина чуть за тридцать, с вечно усталым взглядом карих глаз и копной темных волос, которые он постоянно взъерошивал, стоял посреди гостиной, пытаясь осмыслить увиденное. Комната, обычно наполненная книгами, разбросанными Аниными рукописями и запахом ее любимых благовоний с сандалом, сейчас выглядела как сцена из плохого детектива. Массивный дубовый стол, купленный ими за бесценок на Удельной и отреставрированный Аней с присущим ей энтузиазмом, был опрокинут. Его резные ножки, напоминающие лапы грифона, нелепо топорщились в воздухе. На персидском ковре, единственной по-настоящему дорогой вещи в их доме, доставшейся Ане от бабушки, валялись раскрытые книги – томик Бодлера, который Аня постоянно перечитывала, и последний модный роман какого-то скандинавского автора. Следы борьбы? Или просто очередной всплеск Аниной эксцентричности? Коля слишком хорошо знал ее способность к драматизации.
Он медленно обошел квартиру. Спальня, с их огромной кроватью, заваленной подушками и пледами, казалась нетронутой, если не считать привычного Аниного «творческого беспорядка» – стопки книг на полу, разбросанная одежда, эскизы к ее так и не начатому графическому роману. На туалетном столике, среди флаконов с редкими духами и баночек с органической косметикой, царил знакомый хаос, но Коля знал, что Аня всегда точно помнила, где что лежит. Кухня… здесь что-то было не так. Ощущение тревоги усилилось. Недопитая чашка остывшего зеленого чая на столе. На полу, у порога, ведущего на старую, застекленную еще в советские времена лоджию, которую они использовали как кладовку, он заметил едва различимое темное пятнышко. Он присел на корточки, коснулся пальцем. Липкое. Он потер пальцы – бурый след. Кровь? Или просто пролитое вино с вечера? Они вчера немного повздорили, Аня была расстроена из-за очередного отказа от издательства. Она могла разбить бокал…
Первой, кому он позвонил, была его сестра-близнец, Маргарита. Рита, или Рысь, как он ее иногда дразнил за острый язык и независимый характер, была его единственной настоящей опорой в этом городе. Прагматичная, саркастичная, она всегда умела вернуть его с небес на землю. Рита работала арт-директором в небольшом рекламном агентстве и была совладелицей их с Колей бара «Угол» на Васильевском острове – заведения, которое они открыли на остатки Аниного наследства и которое пока приносило больше хлопот, чем денег. Рита примчалась через двадцать минут, взъерошенная после сна, в джинсах и растянутой футболке, но с неизменно цепким взглядом. Она молча обошла квартиру, осмотрела гостиную, кухню, заглянула в спальню.
«Так, Воронов, – сказала она наконец, закуривая тонкую сигарету (привычка, от которой Коля безуспешно пытался ее отучить). – Что за цирк с конями? Опять твоя дражайшая половина решила поиграть в „исчезнувшую принцессу“? Годовщина, говоришь? Ну, это в ее стиле. Помнишь, как на третью годовщину она „потерялась“ в Петергофе, а потом нашлась в гроте с шампанским и устрицами?»
«Рит, это не смешно, – Коля провел рукой по лицу. – Тут… кажется, кровь на кухне».
Глаза Риты сузились. Она быстро прошла на кухню, присела, внимательно рассмотрела пятно. «Похоже на то, – процедила она. – Ладно, Шерлок, хватит изображать идиота. Звони в полицию. Немедленно».
Прибытие следственно-оперативной группы разрушило последние остатки Колиной надежды на то, что все это – лишь дурацкая шутка. Следователь Следственного комитета Полина Андреевна Демидова, женщина лет сорока пяти, с умными, проницательными глазами и строгой прической, не предвещала ничего хорошего. Она говорила тихо, почти безэмоционально, но ее вопросы впивались в мозг, как тонкие иглы. Рядом с ней суетился молодой оперативник, капитан Сергей Петров, который, казалось, уже сделал свои выводы и смотрел на Колю с откровенным подозрением.
«Николай Игоревич, – начала Демидова, когда первичный осмотр был закончен. – Расскажите подробно, что произошло. Когда вы в последний раз видели вашу жену, Анну Михайловну?»
Коля мялся. Его рассказ звучал путано, неубедительно. Он не мог точно вспомнить, во что была одета Аня, когда он видел ее вчера вечером. Их ссора… он умолчал о ней. Сказал, что они просто поужинали и легли спать. Он чувствовал, как потеют ладони. Почему он ведет себя так, будто ему есть что скрывать?
«Вы выпивали вчера?» – буднично спросила Демидова, делая пометку в своем блокноте.
«Немного вина… за ужином», – соврал Коля. На самом деле, он выпил почти целую бутылку виски в одиночку, уже после того, как Аня заперлась в спальне.
«Группа крови вашей жены?» – следующий вопрос застал его врасплох.
«Я… я не помню. Кажется, вторая… или первая…»
Капитан Петров хмыкнул. Рита, стоявшая рядом, метнула в брата испепеляющий взгляд.
Пока криминалисты колдовали в квартире, собирая микрочастицы, снимая отпечатки пальцев и фотографируя каждый угол, новость об исчезновении Анны Вороновой, дочери известных детских психологов Лебедевых, автора нашумевшей (хоть и не опубликованной) рукописи «Лабиринты Петроградки», начала распространяться по городу со скоростью лесного пожара. Сначала – по телеграм-каналам, специализирующимся на городских происшествиях, потом – по более крупным интернет-СМИ. К обеду у подъезда их дома уже дежурила пара телевизионных фургонов и толпа репортеров с микрофонами и камерами.
Родители Ани, Марина Борисовна и Роман Андреевич Лебедевы, люди в Петербурге известные и влиятельные, авторы суперпопулярной серии детских книг «Анечка-Умничка», немедленно примчались из своего загородного дома в Комарово. Марина Борисовна, высокая, властная женщина с идеальной укладкой и скорбным выражением тщательно подкрашенных глаз, сразу же взяла ситуацию под свой контроль. Она давала интервью, рыдая на камеру и прозрачно намекая на то, что ее «бедная девочка» страдала в этом браке, что «этот человек» (она даже не называла Колю по имени) довел ее до отчаяния. Роман Андреевич, тихий, интеллигентного вида мужчина с бородкой клинышком, лишь скорбно кивал и поддерживал жену под руку.
Коля чувствовал себя как в ловушке. Каждый его шаг, каждое слово немедленно становились достоянием общественности и трактовались не в его пользу. Когда он, по настоянию Риты и следователя Демидовой, вышел к журналистам, чтобы сделать официальное заявление и попросить о помощи в поисках, он выглядел настолько потерянным и неубедительным, что это лишь укрепило подозрения. Его неловкая улыбка, когда его слепили вспышки фотокамер, на следующий день облетела все таблоиды с подписью: «Охваченный отчаянием супруг или виновник трагедии, действующий с ледяным спокойствием?»
Тем временем, в кабинете Ани, среди стеллажей с книгами по искусству, философии и оккультизму (Аня увлекалась всем понемногу), следователь Демидова обнаружила изящный конверт из дорогой бумаги кремового цвета. На нем каллиграфическим почерком Ани было выведено: «Коленьке. Загадка №1. „Там, где мудрость древних спит, и мой первый дар сокрыт…“».
«Что это?» – Демидова подняла бровь.
«Это… это ее игра, – выдавил Коля. – На каждую годовщину… она устраивает „поиск сокровища“. Оставляет загадки…»
«Очень мило, – голос Демидовой был лишен всякой иронии. – И куда же ведет эта… мудрость древних?»
Коля задумался. «Мудрость древних»… Это могло быть что угодно. Аня обожала шарады. Но «первый дар»… Он вспомнил. Их первая годовщина. Он подарил ей редкое издание «Цветов зла» Бодлера с авторскими иллюстрациями. И она спрятала свой ответный подарок – старинный серебряный браслет – именно в этой книге, в его кабинете, на полке с поэзией.
«Мой кабинет, – сказал он. – Книжная полка».
В кабинете, пропахшем старыми книгами среди томов русских классиков и современных европейских романистов, они нашли томик Бодлера. Внутри, между страниц, лежал еще один конверт. А в нем – не подарок, а фотография. На ней – улыбающаяся Аня в обнимку с каким-то незнакомым Коле мужчиной, на фоне дорогого ресторана. На обороте – дата: трехмесячной давности. И подпись: «Удивительно, не правда ли, как мало мы знаем друг о друге? Твоя (все еще) Эми. P.S. Это только начало». (Эми – так она просила называть себя в особо романтические моменты их жизни, считая имя Анна слишком простым).
Коля смотрел на фотографию, и земля уходила у него из-под ног. Это не было похоже на игру. Это было похоже на очень хорошо спланированную месть. И он с ужасом понимал, что это действительно только начало. Начало его личного кошмара, срежиссированного его женой, которую он, как оказалось, совсем не знал. Мир вокруг него сужался, превращаясь в темный, запутанный питерский лабиринт, из которого, казалось, не было выхода.
