1
В век Просвещения, когда рационализм потеснил религию, а гедонизм – остатки благочестия, в обществе появилось представление о человеке как об автомате, управляемом природными процессами.
В салонах французских энциклопедистов вошло в моду воспринимать все живое как грубоватую механику, вроде заводных часов на городской ратуше, где в указанное время появляются разные фигурки и выполняют заученные жесты. Философ и врач де Ламетри в трактате «Человек-машина» прямо писал, что душа – всего лишь метафизический предрассудок и существо человека определяется только физическими силами, как кусок какой-нибудь скалы. Это было грубое, свежее и дерзкое высказывание, воткнувшее острие научного метода в самую чувствительную точку гуманизма.
Со временем научные представления стали намного тоньше и сложнее, но их первоначальный посыл остался примерно тем же. Объединившись с атеизмом, наука сконструировала целую систему мироздания, по-своему стройную и безупречную, где все события полностью детерминированы, а рациональность и целесообразность объясняют любые явления и вещи. Бесконечно усложняясь и делая невероятные открытия, наука в своих основах недалеко ушла от механического материализма, столь же грубого и вульгарного, как средневековый автомат.
Наука имеет свой шаблон, свои жесткие догматы, которые сужают ее кругозор и мешают замечать то важное и существенное, что выходит за рамки ее канонов. Она не может и не хочет видеть все, что находится за ее пределами, как человек, натянувший на глаза козырек кепки, не может видеть неба. Это исконное противоречие между мощью ее инструментов и мировоззренческим убожеством с годами становится только заметней, все больше разочаровывая и удручая.
Так же двойственно и противоречиво относится к науке современный человек. С одной стороны, к ней все еще испытывают привычный пиетет, заслуженный двумя столетьями успехов, с другой – задыхаются в тупике прямолинейного позитивизма, не дающего ответа на самые насущные вопросы. Эйфория от триумфального шествия науки уже прошла, и человечество, как бы с горя и от безысходности, начинает снова откатываться обратно в мутный иррационализм, из которого когда-то победоносно вышло.
В этом существенная вина самой науки. Наука не хочет признавать, что сфера ее действия принципиально ограничена, какой бы широкой она ни казалась. Колеса велосипеда не предназначены для езды по болотам, какие рычаги и подпорки к ним ни подставляй. Но наука отважно бросается в такие области, где ее прекрасные способы и приемы из прогрессивных и продуктивных превращаются в реакционные и ретроградные. Абсолютизируя физический мир как что-то самодостаточное и имеющее в самом себе все действующие силы и причины, она впадает в почти идиотические объяснения живых и увлекательных вещей, не подвластных ее инженерной логике. Если раньше она с блеском распутывала сложные загадки бытия, то теперь нудно и схоластично запутывает их обратно, подпирая костылями сомнительных теорий.
За примерами далеко ходить не нужно. «Сводя сложное к простому», ученые по-прежнему свято соблюдают если не букву, то дух редукционизма, несмотря на всю его сомнительность и узость. Редукционизм присутствует во всех научных взглядах и идеях как врожденное уродство, которое, как не развивайся организм, не дает ему расцвести в полную силу. Позитивист добровольно, в силу своих убеждений, отрицает возможность любых объяснений, кроме редукционистских: не потому, что их нет, а потому что принцип редукции является для него символом веры. Он может не замечать множества очевидных вещей только потому, что их нельзя поставить под «правильным» углом научной теории, – и по той же причине громоздить самые сложные и нелепые объяснения для простых истин, если в этих объяснениях есть хотя бы внешние признаки научности.
Возьмем хотя бы теории о происхождении сознания. Почти в каждой из них, – например, в теории бикамерального разума, имеющей своих восторженных поклонников, – авторы не затрудняют себя ни проверкой опытом, ни бритвой Оккама, а просто резвятся, играя с логикой и воображением. Они в свое удовольствие выстраивают произвольные конструкции, часто страшно натянутые, но имеющие видимость научной гипотезы. Эти ни на чем не основанные фантазии принимаются учеными всерьез, потому что соблюдают требуемые формальности, хотя в них нет ничего, кроме досужих рассуждений, – никакого опыта, никакой реальности и никакой пользы, даже если бы они и были истинны. Они соответствуют только научному уставу, а не сути вещей.
Поклоняясь редукционизму, научный атеист обкрадывает сам себя. Он автоматически сводит любое явление к самому простому и грубому началу, полагая, что в этой простоте и заключается его подлинность. Это как если бы все линии и формы существующего мира сводили к простейшим геометрическим фигурам, а в цветке розы или рисунке Хокусая видели бы только избыточно усложненный набор параллелепипедов и сфер. Так атеисты в человеческих эмоциях, чувстве любви, печали, милосердия видят только примитивный эгоизм и желание выгоды, считая все остальное приукрашиванием и камуфляжем.
2
Если что-нибудь унылей и скучней, чем представления ученых о происхождении жизни? С точки зрения науки жизнь возникла так: неорганические элементы сталкивались, сталкивались и при благоприятных условиях столкнулись-таки в органические молекулы. Таковы уж были их свойства, что они могли образовать аминокислоты и так далее до белков и ДНК. Неорганическое естественным образом перешло в органическое.
Потом у органических соединений неожиданно возникают дополнительные свойства, не наблюдавшиеся в неорганике. Аминокислотам и их соединениям почему-то становится не все равно, будут ли они существовать в том виде, в каком сформировались, или снова распадутся на изначальные элементы. Они начинают изо всех сил стараться сохранить свои внутренние связи и для этого создают все более сложные системы, отделять себя от внешнего мира, активно взаимодействовать с окружающей средой, поглощая из нее нужное для самосохранения и выталкивая ненужное. Собственно, само понятие окружающей среды появляется именно в живой материи, потому что она начинает выделять из нее себя как что-то самостоятельное, отличное от остального.
Наука ничего не говорит о том, откуда у живой материи взялось это стремление к самосохранению, изоляции и адаптации. Где, в каких частицах вещества возникает инстинкт выживания, который становится двигателем эволюции? Ученый предполагает, что материя каким-то образом изначально была запрограммирована на создание жизни, а жизнь – на последующее эволюционное развитие, но где заложена и как работает эта программа, никак не объясняет. Наука лишь постулирует, что природа «вслепую», случайным образом программирует жизнь и разум, ничего не говоря ни о носителях, ни о происхождении этой программы, что противоречит собственным научным принципам. У всякой действующий силы и явления в мире должен быть материальный носитель: так где материальный носитель двигателя эволюции?
3
То же самое происходят с вопросом о разумном человеке. Ученые, как ни странно, вообще невысокого мнения о разуме. Они сводят поведение человека к животным инстинктам, хотя это так же неверно, как сводить поведение животных к свойствам минералов. Позитивисты считают разум не каким-то качественно новым свойством, а дополнительной надстройкой над живой природой, более выгодной в эволюционном плане. Духовную составляющую человеческой жизни они трактуют как несколько более развитую биологическую программу, сводящуюся к выживанию вида. Парадоксально, что к этому выводу они приходят как раз с помощью того самого разума, которому отводят такую скромную и вспомогательную роль.
Позитивизм не смущает, что разум имеет массу избыточных функций и побочных свойств, как будто не нужных для того, ради чего он был создан эволюцией. Даже главный импульс самой науки – бескорыстная жажда знаний, столь ценимая учеными, плохо коррелирует с борьбой за существование. Как изучение топологических свойств вселенной может помочь выжить виду Homo sapiens на планете Земля? Зачем потомкам гоминидов нужно знать, какой общественный строй был у альпийских кельтов? Какое отношение черные дыры имеют к беспощадной битве видов за ресурсы? Что уж говорить про религиозные чувства, эстетическое переживание природы, все виды литературы и искусств – все это в науке оказывается причудливыми наростами, какой-то умственной плесенью, выросшей на здоровом теле эволюции.
Общественные законы выдаются учеными за естественное продолжение биологических, несмотря на то что они возникают только благодаря разуму и обусловлены наличием сознания. Но поскольку наука считает сам разум инструментом эволюции, то и в устройстве общества видит продолжение все той же биологической борьбы, только другими средствами. Мотивы поведения людей во всей их сложности и глубине сводятся к первобытным инстинктам и фетишам, превращая человеческие отношения в злую и грубую пародию в духе Свифта.
Разум для науки – только один из способов адаптации и выживания, причем, по мнению некоторых антропологов, далеко не самый лучший. Но потом человек зачем-то наносит узор на наконечник своего копья и смотрит на него с радостью: говорят, что у него появилось чувство красоты. Что это вообще такое – какой-то побочный завиток разумности? Если в основе эстетики лежит целесообразность, то не выгодней ли заточить копье получше, а не рисовать на нем никчемные узоры?
У человека появляется искусство, наскальные рисунки, музыкальные инструменты, понятие божества, гармонии и порядка, бытия, добра и зла – тысячи вещей, которых не знает «неразумная материя». Как животному не все равно, будет ли он быть самим собой и существовать как что-то отдельное от мира, так и человеку не все равно, станет он просто жрать свою еду, запихивая в себя куски мяса, или красиво сервировать стол и пировать под звуки флейты и песни бардов. Неужели чайный сервиз и крахмальные салфетки помогают лучше выживать человеческому виду?
Эти вопросы наукой не ставятся, а если ставятся, то не рассматриваются и не обсуждаются всерьез. О них или молчат, или пинком отправляют в философию, то есть в область не слишком достоверную и не совсем научную. Самим ученым это как-то не интересно, скучновато, чужеродно: они не чувствуют здесь тут как дома, глупеют и теряются, придумывают какие-то неуклюжие объяснения сложным и интересным вещам и делают их плоскими и неинтересными.
Кривизна научного мышления, его далекость от человеческой жизни и ее запросов и потребностей ощущаются тут особенно ясно. Это проявление слепоты и высокомерия, невольно усвоенного атеизмом благодаря великим достижениям науки.
4
Хайдеггер определяет человека как нечто, что может задавать вопрос о бытии сущего, – единственное существо, которое само себя вопрошает о том, что есть бытие. Но как раз это совершенно чуждо и не нужно научному мышлению.
Наука не задает вопросов «почему» и «зачем»: она отвечает на вопросы «что» и «как». Ее интересует только механизм бытия, а не его смысл. Саму постановку метафизических вопросов материализм считает побочным следствием борьбы за существование. По логике позитивистов, некое материальное тело стремится (почему-то) выжить и поэтому начинает задавать вопросы о бытии как о таковом. Разум появляется потому, что дает преимущество в адаптации и выживании, в этом его назначение и смысл. Но раз уж он начал мыслить, то направляет свою полезную силу во все стороны, – в том числе и на такие бесполезные для выживания вещи, как вопрос о бытии и его смысле.
С точки зрения материалиста, вопрос этот совершенно праздный и ненужный, поскольку в рамках научного мировоззрения бытие само по себе не вопрошается: оно дано изначально как факт, не подлежащий осмыслению. Наука изучает структуру и механизмы бытия, а не его истоки и причины. Поэтому атеизм не считает вопрос о смысле и сути бытия чем-то важным, и его самый честный ответ на этот вопрос – отрицание самого вопроса. Разум уже выполнил те функции, которые от него требовались: помогать выжить, – так зачем нагружать его лишними и праздными задачами, не приносящими ни выгоды, ни пользы?
Между тем вопрос о бытии – всего лишь крайний случай обобщения, то есть ключевого процесса, без которого разум вообще работать не может. Но подход материалиста искусственно выделяет его из остальных и допускает любые обобщения, кроме этого. Получается, можно спрашивать о чем угодно, только не о смысле бытия.
В этом смысле характерен диалог Бертрана Рассела с архиепископом Кентерберийским, где вся дискуссия закончилась на вопросе, имеет ли мироздание причину и смысл. Для Бертрана Рассела, выступавшего в роли агностика, понятие причины было возможно только между явлениями внутри мира, но не к миру целиком. Он решал вопрос отрицанием самого вопроса – типичная позиция скептика, устойчивая и удобная, поскольку застрахована от каких-либо ошибок. Как замечал Гегель, позиции скептицизма несокрушимы, потому что их невозможно опровергнуть: так же как невозможно заставить двигаться человека, который сам опутал себя по рукам и ногам.
Быть позитивистом на самом деле просто и успокоительно. Для этого надо только отсечь от мира все, кроме материи и обслуживающего ее разума. В процессе этой вивисекции рациональная часть разума выделяется из духовной сферы человека и объявляется ее единственно законным и достойным представителем – именно потому, что обслуживает материю. В этих двух соснах невозможно заблудиться. Простота и надежность такого восприятия подкупает и соблазняет, она кажется железобетонно нерушимой, своего рода идеалом, совершенной замкнутой системой, где одно слагаемое неизменно подтверждает другое.
Но если бы позитивист мог хотя бы немного поднатужиться, попробовать приподняться над собой, шагнуть чуть в сторону, возможно, он обнаружил бы, что его сверхнадежная система не так уж надежна, что ее убедительность достигается за счет всевозможных ограничений и натяжек, насильственных упрощений и добровольной слепоты.
Позитивисты сохраняют стройность своей системы, исключая из нее наиболее трудные и глобальные вопросы (о происхождении мира, жизни и разума, о сущности и смысле бытия, о всех духовных свойствах человека, включая свободу воли, совесть, сострадание, творчество, любовь). Одни из них они просто игнорируют как ненаучные, другие сводят к упрощенным формам, третьи втискивают в рамки физиологии и биохимии. Все, что остается сверх этого, отправляют в сферу психологии – это своего рода научное гетто, где рациональный подход уже балансирует на грани шарлатанства. На задворках науки психологи решают духовные вопросы методом статистики, раскладывая их по полочкам шаблонов и паттернов и втискивая личность в готовую матрицу, где она должна как-то поместиться.
Наука разрывает связь между истиной и личностью, поскольку убирает саму личность. Как мир не может мыслить самого себя, так человек не может мыслить не из самого себя. Отсекая духовное измерение, пренебрегая им и отодвигая на второй план, ученый претендует на то, чтобы мыслить вне себя, как бы от имени объективной реальности вообще. Этим он не преодолевает дуализм, а вносит ложную претензию на всеобъемлющность своего восприятия, уподобляясь в этом верующим. Становясь на сторону объекта, он мнит, что восстанавливает целостность бытия, хотя на деле раскалывает его еще больше.
Любой ученый – это прежде всего человек и лишь потом ученый, а не наоборот. Ученые же пытаются делать вид, что они прежде всего чистый разум, который имеет вторичное свойство быть человеком. Человечность только мешает им понимать и мыслить.
Ученые не замечают, как однобоко они выглядят в своих монологах и дискуссиях, апеллируя к реальности как к чему-то простому и ясному, не требующему определения и осмысления само себе. Они с пренебрежением говорят о религиозных представлениях (вроде креационизма), о философской этике как о частных мнениях, вытащенных не из «реальности», а из головы, не имеющих объективной основы. Как будто саму эту объективную реальность они вытаскивают не из головы, а из какого-то другого места.
Ученые демонстрируют полное отсутствие философского мышления и не сожалеют об этом, даже не замечают этого, потому что оно относится к другому способу восприятия вещей – к гуманитарному, идущему изнутри человека способу переживания мира. В этом мышлении, в отличие от научного, они не сформировались и не выросли, поэтому оно им чуждо и неинтересно, кажется чем-то второстепенным и маловажным. Они его не уважают и ценят, не сочувствуют ему и не воспринимают как значимую и серьезную альтернативу науке.
У ученых нет ни потребности, ни возможности выйти за рамки научного представления о мире. Этот порок воспринятия заложен в самом складе их мышления и ускользает от их внимания, поскольку они не могут взглянуть на него со стороны. Если бы ученый мог увидеть вещи шире, он стал бы задавать вопросы, на которые наука не дает ответа. В таких случаях ученый иногда становится верующим, что воспринимается его коллегами как забавное чудачество.
5
Наука хочет заполнить собой все, дать ответы на все вопросы, создать универсальную систему, включающую каждую деталь мироздания. Эта амбиция поневоле заводит позитивистов в область идеологии, даже если они сами того не хотят. По сути дела, ученый во всем прав до тех пор, пока не становится атеистом, то есть идеологом. Как и всякий идеолог, он начинает по-хозяйски наводить порядок в чужой голове, сортируя духовные ценности и ставя одни выше других по собственным критериям.
Идеология агностиков и атеистов состоит в том, чтобы утверждать, что они вне идеологий, хотя в лучшем случае это наивно. Вопрос не в том, каким постулатам они привержены, а в том, насколько они сами это осознают.
Ученый-атеист нуждается в идеале не меньше, чем верующий. Поиск фундаментальных оснований бытия напрямую следует из наличия сознания. Никакой позитивист, если в нем есть хоть капля здравого смысла, не станет отрицать, что мыслящему существу присуща изначальная тяга к истине, которая в моральной сфере имеет форму и значение нравственного идеала. Полностью отвергая существование таких идеалов, человек отрицает сам себя. Это все равно что методом рассуждений прийти к выводу, что никаких рассуждений нет. В итоге долгих изысканий разум обнаружил, что разума не существует.
Вольно или невольно атеизм формирует собственный идеал в виде «объективности» и «следования фактам», не подвергая его рефлексии и принимая как нечто само собой разумеющееся, не подлежащее вопрошанию и рассмотрению, – а это и есть верный признак идеала. Позитивист как бы мыслит только одной частью мозга, игнорируя другую. В виде мыслящего «нечто» он бестелесен, не подвержен эмоциям и страстям, абсолютно нейтрален и практически бессмертен – этакий рыцарь чистой истины, воплощенной в мир правильных формул и геометрических фигур. Несомненно, в этом есть свое очарование, но ведь это зачарованность тем самым идеалом, который он самодовольно отрицает.
Настаивая на том, что нет и не может быть никакого другого понимания вещей, кроме научного, наука сама себя компрометирует, приобретает свойства нетерпимости и абсолютизации, характерные для культа. У ученого есть свой предмет веры, и это не объективная реальность, а сам научный метод, убежденность в том, что им можно объяснить всегда и все, если не сейчас, то в перспективе будущего. Между тем сама по себе эта убежденность не научна, она уже не опыт и не факт, а идеология.
6
Человека, мыслящего гуманитарно, то есть понятиями ценности и смысла, положения науки не устраивают. Чтобы жить разумно, он должен чувствовать свое место в мире, осознавать значимость и осмысленность себя и бытия в целом. Хорошо, у органической природы есть такие-то свойства, у разумной природы – такие-то свойства, а что дальше? Мы должны понимать, как нам жить, что делать, к чему стремиться, что считать хорошим и плохим, что любить и ненавидеть. Все происходящее должно иметь разумный, понятный человеку смысл. Человек должен быть бессмертным, а само человечество – вечным.
Наука этим требованиям не удовлетворяет. По научным представлениям, вселенная конечна, и мы погибнем вместе с ней. Человек – одно их животных, а разум – один из способов приспособиться и выжить. Никакого смысла и цели у мироздания нет, и у человечества тоже, кроме цели выживания. Бытие организовано сложнейшим образом, но оно никуда не направлено, ни к чему не ведет, ничего не значит: оно просто есть. Смиритесь с этим, двуногие, ваши вопросы о смысле не имеют смысла.
Фундаментальные постулаты атеистов повисают в воздухе. Они козыряют опытом и фактами, но не могут предоставить доказательств самым первоначальным основам бытия – рождению вселенной, жизни, разума. Все это до сих пор вещи однократные, не повторяющиеся, не поддающиеся воспроизведению и опытной проверке. Ученые верят – именно верят, а не знают, – что вот-вот восстановят недостающие звенья и заполнят оставшиеся пробелы: ведь раньше это всегда срабатывало, а научные методы непогрешимы. Что ж, Бог им в помощь.
Люди маются в поисках опоры и смысла, а ученые, зачарованные поисками научной истины, не понимают, зачем вообще нужен весь этот сыр-бор вокруг духовных потребностей и тонкостей душевной жизни. Вера, любовь, поэзия – все можно объяснить научно, материально, «естественными» природными причинами, привлекать для этого какие-то другие объяснения непродуктивно и излишне. Всякий ненаучный подход – религиозный, этический или эстетический – раздражает ученого. Зачем вводить лишние функции в и без того сложные уравнения? Когда-то Лаплас на вопрос, где в его модели движения планет находится Бог, сухо ответил: для создания этой теории я не нуждался в Боге. Но сегодня на вопрос, где в вашей религии или поэзии научная истина, ученый может услышать тот же ответ: для осмысленной жизни в любви и красоте мне не нужна наука.
Времена изменились. Вера больше не отрицает науку и ценит ее, зато наука отрицает веру и не ценит ее. В еще большей степени это касается законов нравственности и искусства, не поддающихся вульгаризации научным методом и поэтому не понимаемых и не ценимых наукой по своей сути. Ученые похожи на лишенных чувства красоты садовников, которые срезают у растений все цветки, оставляя только корни с зеленью.
Так кто в итоге выглядит боле привлекательно, кто прав, кто шире, свободней и умней? Что важней – быть ученым или полноценным человеком (а вопрос ставится именно так самими учеными, настаивающими исключительно на научной картине мира)? Даже если бы атеизм был тысячу раз прав, им невозможно жить. Можно жить наукой, но атеизмом – нет.
7
Атеисты часто возмущаются, когда у них отрицают наличие морали. У нас есть мораль, говорят они, да еще какая, получше вашей. Благо человечества, сострадание к людям, терпимость к чужим мнениям, помощь больным и голодным и многие другие прекрасные и правильные вещи. Мы не занимаемся болтовней, как другие, не обманываем себя и людей, а делаем свое дело честно и трезво, реально помогая людям и улучшая этот мир. На самом деле, только у нас она и есть – самая честная и самая гуманная мораль.
Все это результат какого-то грустного недоразумения. Атеисту на самом деле незачем желать блага человечеству и нет причин наделять человека какой-то ценностью. Между взглядами позитивиста и любыми представлениями о гуманности нет никаких связующих звеньев, ни одной сцепки. Мораль атеиста – это бессознательная иллюзия, возникающая из нежелания следовать собственными постулатам и видеть проистекающие из этого нелепости и нестыковки. (Владимир Соловьев как-то сочинил иронический силлогизм: «Человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга»). В глазах позитивиста людоедство в каких-то случаях может быть гораздо выгодней, чем помощь ближнему, а значит, и моральней.
Атеизм апеллирует не к благу как таковому, а к пользе. В нем нет представлений о «добре» и «зле», «хорошем» и «плохом». Ничего из того, что делает человек, само по себе ни хорошо, ни плохо: оно полезно или неполезно, соответствует природе или нет. Нельзя, например, поступить благородно или самоотверженно: такие слова не входят в научный лексикон, это просто красивые эвфемизмы для проявления механизмов выживания, усвоенных в эпоху плейстоцена одним из видов Homo. Человек может делать только то, что вложила в него органическая материя, организованная по определенным правилам и законам.
Кто-то возразит, что это вульгаризация научных взглядов. Но я не вижу в науке никаких других, невульгарных объяснений человеческих действий и мотивов. Ученым вообще не очень интересны эти темы: голова у них занята тем, как поймать в ловушку нейтрино или получить сверхпроводимость при комнатной температуре, а тут какие-то мутные моральные дилеммы. В конце концов, это не область их специализации, такие вопросы решают социологи, антропологи, социологи, нейрофизиологи или кто-то еще, вот у них и спрашивайте. Но стоит кому-нибудь заговорить на эти темы в присутствии ученого, все равно какого профиля, тот твердо и наставительно заметит, что все общественные нормы и понятия людей имеют животное происхождение. Это не подлежит обсуждению, потому что так говорит наука.
Вопрос свободы воли в науке оказывается еще более головоломным, чем в религии. В целом, ученые склоняются к тому, что никакой свободы воли нет. Наши действия определены клетками нейронов, реагирующих на электрические импульсы. Какая тут может быть воля и мораль?
Для науки нравственные правила – это законы эволюции, закрепленные в обществе как понятия морали и добра. Следовать им нужно только потому и только постольку, поскольку они способствую выживанию социума в целом. Все привычные нам моральные максимы и принципы: великодушие, жалость, милосердие, сочувствие, любовь, самопожертвование, мужество, совесть, храбрость, – всего лишь винтики одного и того же механизма, не имеющие никакой другой ценности, кроме выживания вида. Вести себя нравственно значит поступать так, как полезно обществу, притом именно этому обществу и в это время: вот что такое «добро». А если индивидуум по каким-то причинам не считает нужным следовать этим правилам, то по существу ему нечего возразить, кроме силы закона и карательной системы.
Атеизм аморален не потому, что хочет быть таким, а потому, что, отрицая абсолютность и непреложность нравственных законов, он вольно или невольно отрицает саму мораль. В его мировоззрении ей не на чем держаться, кроме отвлеченных рассуждений о благе человечества.
В этом заключается большая опасность. Благо общества само по себе – понятие гибкое и дискуссионное. Если нравственность относительна, ее легко адаптировать под любые цели и вкусы. Можно различать мораль прогрессивную и консервативную, классовую, мультикультурную и пр. Прежние правила можно объявить закостеневшими, устаревшими, архаичными, мешающими благу и прогрессу. Так на свет появляются идеологии, течения и культы, доказывающие, что людей можно убивать, сжигать, насиловать или пытать. Есть ведь другие, высшие ценности, ради которых нужно отбросить сострадание и жалость.
Нравственность позитивиста всегда сцеплена с властью и общественным устройством, никакой другой, автономной от социальной области морали он не признает. Поэтому атеисты не только не застрахованы от мракобесия и двусмысленных идеологий, а, наоборот, особенно к ним привержены. Мораль атеиста – это внешний каркас, а не внутреннее убеждение, и любое колебание традиции выбивает у него почву из-под ног. Как только рушится старый уклад, ему больше не на что опереться – кроме нового, навязанного обществом устава, даже если он будет самым людоедским.
Недаром последним достижением атеизма в области морали стали политкорректность и толерантность. Чтобы проиллюстрировать, как происходит массовое оболванивание фактолюбов и рационалистов, лучшего примера не найти. Всего за пару десятилетий в наиболее прогрессивном и свободолюбивом обществе стало нормой и законом то, что еще вчера считалось болезнью или извращением. Взявшиеся ниоткуда идеи о гендерности и расовой морали, подпертые дюжиной ли исследований, то ли опросов, стали обязательными для всех и каждого. И ни один ученый, ратующий за принципы независимой науки, не подал свой голос не то что бы за науку, а за элементарный здравый смысл. Все эти беспристрастные поборники разума в лучшем случае просто отстранились, молчаливо потворствуя бредовым инициативам власти вроде живодерской практики смены пола у детей.
Проблема толерантности даже не в том, что она постулирует, а в том, что в ней полностью исключены дискуссии. Она подается не как поиск решения трудных и сложных вопросов, а как конечная истина. Это не толерантность, а «тоталерантность». Здесь невозможны возражения и аргументы: сама попытка спорить рассматривается как преступление, хотя высказанные в ней истины однобоки, сомнительны и лишены твердых доказательств. Хваленая рациональность и приверженность фактам атеистов тут им начисто отказывает, потому что на самом деле они не интеллектуальные машины, какими хотят быть, и человеческая слабость свойственна им так же, как приверженцам любой религии.
8
Если бы поборники атеизма действительно следовали тому, что они провозглашают, это были бы страшные и бездушные существа, от которых лучше держаться подальше. К счастью, на самом деле ничего подобного не происходит. В обычной жизни это нормальные, душевные, иногда добродушнейшие люди, которые жили и живут такими же нормами, страхами и страстями, как какой-нибудь средневековый крестьянин или баварский бюргер.
Как человек и личность, атеист живет прежде всего традицией, привычкой. Его ориентир – быть «порядочным человеком» в тех понятиях, которые усвоены его воспитанием и современным ему социальным договором.
Ни один, даже самый убежденный атеист не думает, что любит своего сына или жену только потому, что его принуждает к этому эволюция. Когда он обнимает любимую девушку, ему, в общем-то, наплевать, будет ли это способствовать выживанию человечества или нет. Попробуйте ему сказать, что его трепетная любовь к дочери – животный инстинкт, сублимированный лишними мозговыми извилинами: он, пожалуй, набьет вам морду. Если он решится совершить подвиг и принести себя в жертву ради родины или науки, ему будет все равно, были ли зашиты его поступки в коде поведения обезьяньей стаи или нет. Все эти задние, отвлеченные мысли появляются уже потом, когда атеист начинает рассуждать и размышлять «объективно», с точки зрения какого-то всечеловеческого разума. Но пока в нем говорят личность и душа, пока он живет по-настоящему и всерьез, его чувства и поступки определяют те же духовные постулаты, которым следует каждый человек.
Здесь мы видим то же лицемерие, которым грешат приверженцы разных вер. Смелые и радикальные заявления, которые атеисты делают по отношению к морали, их самих ни к чему не обязывают. Они объявляют добро и совесть пережитками биологической войны, а потом преспокойно ведут обычную жизнь обывателя, как будто ничего не произошло. Ученый-позитивист сплошь и рядом ревностно доказывает, что человек – биологическая машина, но сам себя он такой машиной считать не хочет. Наоборот, он предпочитает думать, что он – личность, независимая и свободная, следующая неким благородным целям и стремлениям, например, любви к истине. И этого противоречия он в упор не видит, не считает нужным замечать, словно одно никак не противоречит другому.
На этом фоне куда симпатичней выглядят настоящие ниспровергатели устоев и принципов вроде Ницше. Они хотя бы последовательны и отвечают за свои слова. Отрицая абсолютное значение морали, они отдают себе отчет, какие практические выводы из этого следуют. Если всякая мораль ситуативна, временна и условна, то в определенных обстоятельствах моральным может стать что угодно: пытки, геноцид, каннибализм. В конце концов это ведет к тому, что каждый сам себе хозяин и Бог и сам решает, что правильно и морально. Если не существует вечных принципов, верных для всякого и всегда, то верны те принципы, которые считаю правильным Я – последняя и высшая инстанция.
Вскользь отметим, что моральная амбивалентность атеистов создает проблемы и для государства. Удивительно, как власти вообще терпят дарвинистов, – на их месте я бы выгнал их из страны, как Платон поэтов. Их идеологический нигилизм прямо противоречит любой государственной политике, основанной на идеологии и возвышенных идеях, сакральных ценностях, ради которых подданные должны с радостью жертвовать собой. Для патриота как-то даже неприлично быть атеистом, потому что нельзя одновременно любить свою родину и не верить в Бога, без которого непонятно как основывать ее особую миссию и уникальность. Не теорией же эволюции, в самом деле, доказывать, что русские лучше французов, а китайцы – немцев? Вера в избранничество своего народа так же иррациональна, как вера в Бога, и не подкреплять ее какими-то метафизическими основаниями – а у позитивистов их нет и не может быть, – значит быть плохим гражданином. Но атеисты и тут ухитряются как-то сидеть на двух стульях сразу, одновременно радея за родину и пропагандируя условность всех священных идеалов.
В еще большей мере это касается эстетики. Тут наука дает такого петуха, что хоть уши зажимай. Помните, как Базаров высмеивал «необыкновенный взгляд» возлюбленной Павла Петровича: мы, мол, мы препарировали человеческий глаз, так какой там может быть необыкновенный взгляд? Его идейный последователь Иван Ефремов в «Часе быка» серьезно доказывал, что женская красота – это исключительно целесообразность и функциональность: прямой нос лучше дышит, высокая грудь хорошо кормит ребенка, широкие бедра рожают здоровых детей и т.п.
В таких вопросах ученые не стесняются быть примитивными, ставя это себе чуть ли не в заслугу. Принизить что-нибудь возвышенное – особое удовольствие атеиста. Плебейское злорадство материалистов – обмакнуть чистенькую и лживую аристократию и все их высокости и красоты в грязь. Нечего притворяться и что-то про себя воображать: мы звери, живем животными инстинктами, но приукрашиваем их, чтобы хорошо о себе думать и лучше соблазнить очередную самку. Вот и вся эстетика.
9
Есть забавный парадокс: атеисты отрицают мораль, свободу воли и пр., но при этом считают себя самыми свободными, разумными и достойными людьми, наконец-то освободившими человечество от предрассудков и ложных идеалов, которые мешали ему идти в светлое будущее.
Большинство позитивистки настроенных людей до сих пор так и живет в этой иллюзии. Никто как будто не замечает, что последнее столетие со всеми его ужасами полностью обанкротило позитивизм. Разве стал мир хоть сколько-то лучше от того, что в нем восторжествовали атеисты? Почему самые жуткие и противоестественные преступления против человечности произошли в пострелигиозную эпоху? Разве сегодня мы не стоим на грани полного разлада общества, нравственной дезориентации и самоуничтожения?
Атеизм, придерживаясь своей научной логики, не может этого объяснить. Если миллионы лет эволюции были направлены к выживанию человечества, почему оно с таким идиотическим упорством совершает самоубийственные действия, угрожающие его существованию как вида? Где источник этого безумия, какова его природа?
Факты, которые так любят позитивисты, говорят о том, что причина саморазрушения лежит как раз в игнорировании общечеловеческой морали и следовании биологическим принципам выживания, когда каждое условное «племя» преследует свои цели и тянет одеяло на себя. «Биологическая мораль» ведет к международному цинизму, где интересы одной группы или одного государства ставятся выше остальных, где торжествуют узкий слепой эгоизм и стремление к ближайшей выгоде, помноженное на тупость и безмозглость политиков и популистов. Манипуляции властей и пассивность масс дружно идут рука об руку по дороге, вымощенной в ад. Если кто-то когда-нибудь и погубит мир, то это будут не религиозные фанатики, а прагматичные атеисты.