Жил да был писатель Лев Толстой, знаменитый на весь мир, много книг написал, мог бы и нобелевским лауреатом стать, да не захотел.
Чего только не случалось в его жизни — от обороны Севастополя до отлучения от церкви, а в быту его фамилия закрепилась — смешно сказать — под названием предмета одежды: толстовки.
Смешно-то смешно, но немногим так везёт: это ребята вроде Макинтоша, Боливара, Галифе. Люди-плащи, люди-шляпы, люди-штаны... Русских среди них, кажется, кроме Толстого, и нет.
Мало того, здесь случай особый. Дело в том, что толстовская толстовка и современная — совсем не одно и то же.
Поясним.
Во-первых, слово «толстовка» сначала служило для обозначения женщин, приверженных идеям Толстого. Ведь на рубеже веков существовал целый культ (сейчас бы сказали: секта) Льва Толстого, который подпитывался его оригинальными религиозно-философскими идеями (посмотрите — или прочтите — хотя бы «И свет во тьме светит»), которые шли несколько в разрез с официальной линией.
Сюда входило непротивление злу насилием, жизнь не по лжи... но не будем вдаваться в тёмные подробности. Называлось это — «толстовство». А адепты, соответственно, — «толстовцы» и «толстовки».
Вот и получается, что толстовка не вещь, а человек.
Но это ещё не всё. Толстой, в рамках своей программы «опрощения» отказался от слишком вычурной одежды в пользу чего-то более практичного. Так у него появилась рубашка специфического кроя с особой формой горла и достаточно длинная, чтобы её подпоясывать. В принципе, это было нечто вроде русской крестьянской рубахи, только в авторском толстовском изводе.
А так как вслед за Толстым её стали носить и его последователи, то для неё потребовалось и какое-то название. Тут как раз и подвернулась эта самая толстовка.
Так женщина снова стала вещью.
Такие рубахи были какое-то время популярны. Они пережили и самого Толстого, пережили и революцию, что, в общем-то, и логично, ведь толстовка соответствовала текущим требованиям — она была удобна, практична, демократична...
Впрочем, это не спасло её от забвения. Мода прошла где-то к тридцатым, максимум, сороковым годам. Так что в «Мастере и Маргарите» она ещё встречается в качестве актуального предмета гардероба (мужского), а потом уже только как воспоминание об ушедшей пореволюционной эпохе.
Тут бы и поставить точку, но нет.
Прошли годы, и, по неизвестной причине, совершенно новую разновидность одежды, нечто среднее между рубашкой и свитером — то, что по-английски принято называть свитшотом — стали звать... толстовкой.
Так вещь снова стала вещью, но другой.
Она уже не похожа на толстовку начала XX века, и тем более не имеет отношения к толстовскому учению, но хотя бы звучит совершенно по-русски, немного разбавляя череду «модных» языковых заимствований, которым нет числа: шорты, джинсы, жакеты, блузки, пиджаки, шляпы и так далее, и так далее.
Спасибо Толстому! Великому человеку... и немного — вещи.
Толстовка
Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита» (1929-1940 годы)
Омерзительный переулок был совершенно пуст. Через самое короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки. Сняв с себя одежду, Иван поручил её какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой кинулся в воду.
* * *
От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громовой удар. Потом ещё раз сверкнуло, и перед администратором возник второй — маленький, но с атлетическими плечами, рыжий, как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой съездил администратору по другому уху. В ответ опять-таки грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.
— Что вы, товари... — прошептал ополоумевший администратор, сообразил тут же, что слово «товарищи» никак не подходит к бандитам, напавшим на человека в общественной уборной, прохрипел: — гражда... — смекнул, что и это название они не заслуживают, и получил третий страшный удар неизвестно от кого из двух, так что кровь из носу хлынула на толстовку.
Воспоминание о толстовке
Юрий Трифонов, «Обмен» (1969 год)
Дядя, как выяснилось, имел магазин кожаных изделий: сумки, чемоданы, портфели. На Кузнецком, на втором этаже, где сейчас магазин женской одежды. Там и во время нэпа был магазин кожаных изделий, но уже не дядин, потому что дядя в девятнадцатом году, в голодное время, куда-то пропал. Нет, не сбежал, не умер, а просто куда-то пропал. Иван Васильевич прервал супругу, заметив, что эти данные автобиографии мало кому интересны.
И тут дед, до того молчавший, вдруг заговорил, обращаясь к Дмитриеву: «Так, милый Витя, представь себе, если б дядя твоей тещи дожил до тех времён, когда тут гуляли бородки и пенсне, что бы он сказал? Наверно бы: ну и публика, мол, теперь в Павлинове! Какая-то шпана в толстовках, в пенсне... А? Так ли?»
Валентин Катаев, «Алмазный мой венец» (1975-77 годы)
Мне удалось вытащить в Москву птицелова. Он уже был женат на вдове военного врача. У него недавно родился сын. Он заметно пополнел и опустился. Жена его, добрая женщина, нежно его любила, берегла, шила из своих старых платьев ему толстовки – так назывались в те времена длинные верхние рубахи вроде тех дворянских охотничьих рубах, которые носил Лев Толстой, но только со складками и пояском. Он жил стихотворной, газетной подёнщиной в тех немногочисленных русских изданиях, которые ещё сохранились.
* * *
На балконе безвкусного особняка в стиле московского модерна миллионера Рябушинского против церкви, где венчался Пушкин, ненадолго показалась стройная, со скрещенными на груди руками фигура Валерия Брюсова, которого я сразу узнал по известному портрету не то Серова, не то Врубеля. Ромбовидная голова с ёжиком волос. Скуластое лицо, надменная бородка, глаза египетской кошки, как его описал Андрей Белый. Он ещё царствовал в литературе, но уже не имел власти. Время символизма навсегда прошло, на нём был уже не сюртук с шелковыми лацканами, а нечто советское, даже, кажется, общепринятая толстовка. Впрочем, не ручаюсь.
* * *
Конармеец стал невероятно знаменит. На него писали пародии и рисовали шаржи, где он неизменно изображался в шубе с меховым воротником, в круглых очках местечкового интеллигента, но в будённовском шлеме с красной звездой и большой автоматической ручкой вместо винтовки.
Он, так же как и многие из нас, приехал с юга, с той лишь разницей, что ему не надо было добывать себе славу. Слава опередила его. Он прославился ещё до революции, во время первой мировой войны, так как был напечатан в горьковском журнале «Летопись».
В Москве он появился уже признанной знаменитостью.
Но мы знали его по Югросте, где вместе с нами он работал по агитации и пропаганде, а также в губиздате, где заведовал отделом художественной литературы и принадлежал к партийной элите нашего города, хотя сам был беспартийным. Его обожали все вожди нашего города как первого писателя.
Подобно всем нам он ходил в холщовой толстовке, в деревянных босоножках, которые гремели по тротуарам со звуком итальянских кастаньет.
Даниил Гранин, «Зубр» (1987 год)
— Ученые тогда ничего не получали, жили исключительно преподаванием. — Георгий Георгиевич собирается вздохнуть над их участью, но вместо этого хмыкает. — Золотая пора науки… В начале революции Кольцова в чём-то заподозрили, арестовали, приговорили к расстрелу. Вскоре дело разъяснилось, его освободили. В первом номере трудов Института экспериментальной биологии он поместил научную статью о влиянии психических переживаний на вес человека. Там говорилось, что тогда-то он был приговорен к смерти и питался в это время так-то. Калорийность была такая-то, достаточная, но похудел он на столько-то. В ожидании расстрела занимался самонаблюдением. Внешность? Эффектная. Толстовка, большой бант, элегантность. — Винберг делает паузу и так же скрипуче-суховато продолжает: — Как кот в «Синей птице» Метерлинка.
Новая толстовка
Гузалия Ариткулова, «Контур, выжженный на асфальте» (2018 год)
Солнце, выдёргивая куски из дрейфующих влажно-ватных скоплений, беспрестанно освежало пылающий лик. Остановка, к которой шёл Аскар, была одним из немногих островков, выхваченных сверху тёплым медовым светом. Там, как на освещённой рампой сцене, пожилой дородный мужчина в коричневом пиджаке тянул меха аккордеона. Начинал петь и не заканчивал, — мешала тощая женщина с лицом мятой туалетной бумаги, одетая как подросток в вислую линялую толстовку с вытянутым капюшоном на пол спины, в тёртые джинсы с дырами.