Саша познакомился с Людой, когда отбывал срок в колонии строгого режима. У Люды к тому времени уже была дочка Аллочка, но это не остановило Сашу. Когда Люда забеременела уже от него, Саша отправил её жить к своей матери. А сам не выдержал разлуки и отправился за ней следом. Конечно его поймали и за побег ещё 2 года добавили.
У Люды родилась дочь Иринка — так назвал её отец. Люда пошла работать, когда ребёнку исполнилось всего 2 месяца и Иру растила бабушка. Отец, вернувшись, очень любил её, да и бабушка баловала девочку. А вот мать не очень любила Ирину потому, что бабушка с отцом воспитали её на свой лад. Хотя при этом не обижали и Аллу, её первую дочку.
Жизнь шла и что-то у Сашки с Людмилой не заладилось, стали они ссориться, но он детей и мать никогда не обижал. Однажды хозяин напился, начал скандалить и чуть не порезал жену. Она испугалась, закрылась в комнате, выставив наружу дочку Ирину со словами:
- Иди, успокаивай своего отца!-
Отец, увидев Иринку, обнял её, и они вместе пошли спать. А наутро Люда вызвала милицию и Сашку забрали в лечебно-трудовой профилакторий. Ире мать объяснила, что надо ждать, когда отца там немного подлечат, а потом он вернётся. К этому времени бабушка уже ушла в мир иной, как говорится, старшая дочь Люды, Алла, вышла замуж и уехала с мужем на другой конец страны.
Ирина часто ездила на свидания к своему отцу, он очень скучал и божился, что бросит пить. Однажды Ирина пришла домой с тренировки по лёгкой атлетике и застала мать в компании небритого мужика, на нём были надеты, кроме кирзовых сапог, только семейные трусы в синюю полоску. Девочка расплакалась, говоря:
- Мам, а как же папа, ведь мы его ждём!-
Мать закричала срывающимся голосом:
-Ты ещё мала рассуждать на эти темы и ничего не понимаешь в жизни, нечего меня учить!-
Тем временем кавалер потихоньку убрался восвояси. Четырнадцатилетняя Ирина быстро покидала вещи матери в пакеты и сумки и выставила за дверь квартиры, сказав:
-Мама, ты недостойна моего отца!-
Людмила не растерялась и вынесла из дома, не только свои личные вещи, но и мебель, ковры, телевизор, постельное бельё, шторы и даже кастрюли. Среди голых стен Ирина жила целых полгода, пока не вышел её отец из своего профилактория. Стали дочь с отцом жить вместе, он работал, она училась сначала в школе, потом в университете.
Со своей спортивной командой Ирина объехала полстраны, бывала и за границей. Дома всегда её ждал отец, больше он не женился, хотя женщины у него были, но домой он их никогда не водил. Дочь вышла замуж, родила ребёнка, с отцом они не расставались до конца его жизни, заботясь друг о друге.
Через несколько лет в дверь Ирины позвонили. Ирина, поправляя фартук (пахло свежими щами), открыла. И застыла. На холодной, выщербленной бетоном лестничной площадке, залитой косым светом закатного солнца, стояла женщина в годах. Это была Людмила.
Время её не пощадило. Не та пышущая здоровьем, хоть и жесткая, женщина из прошлого. Перед Ириной стояла ссутулившаяся фигура в полинялом синем платье, поверх которого был наброшен не по сезону легкий, явно с чужого плеча, чёрный пиджак. Лицо, когда-то привлекательное, было изрезано глубокими морщинами, особенно вокруг губ, поджатых в тонкую, недовольную линию.
Глаза, некогда яркие, теперь были мутными, запавшими, обведенными синевой усталости. Недорогая, криво наложенная помада лишь подчеркивала бледность и желтизну кожи. Волосы, когда-то густые, теперь редкие и тусклые, были небрежно стянуты под старомодный платок. На ногах – стоптанные ботинки на плоском каблуке. В узловатых пальцах, красных от холода, она сжимала потрепанный полиэтиленовый пакет. Запах дешевого табака и немытого тела витал вокруг нее.
Позади, в огромном окне лестничной клетки, громоздились высокие сосны. Закат окрашивал снежные верхушки в кроваво-алый, а всё остальное уже тонуло в сине-фиолетовых сумерках. Холодный ветер гулял между домами, завывая в щелях, срывая с карнизов длинные, как кинжалы, сосульки. Эта суровая, величавая красота была жутким контрастом жалкой фигуре в дверях.
Так вот ты какая теперь, – пронеслось в голове Ирины, но голос звучал ровно и холодно, как горный ветер:
– Ты.
Людмила вздрогнула от этого "ты", не "мама". Губы ее дрогнули, попытались сложиться в подобие улыбки, получилась гримаса.
– Иришка... Доченька... – Голос был хриплым, простуженным, лишенным былой силы и резкости, но в нем все еще слышалась старая привычка командовать, теперь смешанная с подобострастием. – Пустишь старуху? Замерзла я... Долго искала, где ты тут. Город-то разросся...
Ирина не двинулась с места, заполняя собой проем двери. Ее взгляд, прямой и тяжелый, скользнул по матери, по жалкому пакету, по грязи на пороге.
– Зачем пришла?
Людмила поежилась, будто от порыва ветра, хотя в подъезде было относительно тепло. Ее глаза забегали, уткнулись в выщерблину на бетонном полу.
– Как зачем? Мать к дочери... На побывку. Узнала, что Сашки-то... нет уже. Жалко. Мужик он был... ничего. – Она махнула рукой, жест был неуклюжим. – А ты вот, видать, крепко стоишь. Молодца. Всегда упрямая была... – В голосе прозвучала старая, знакомая нота упрека.
Ирина молчала. В ее памяти всплыли голые стены после ухода матери, холодные ночи в ожидании отца, его верные глаза. Всплыли те самые "семейные трусы в синюю полоску".
– Помнишь, как ты меня... тогда... – начала Людмила, видимо, пытаясь нащупать почву для жалости. – Выставила... с вещами-то...
– Помню, – отрезала Ирина, голос зазвенел, как лед. – Помню, как ты свою дочь выставила к пьяному отцу с ножом. Помню, как ты вещи выносила, до нитки. До кастрюль. Помню, как бабушку в могилу проводили, а тебя и след простыл. Помню отца, который ждал тебя, а ты... – Она не договорила. Губы плотно сжались.
Людмила вспыхнула. Старая злоба, как тлеющий уголь под пеплом, вспыхнула в мутных глазах.
– А ты всю жизнь меня судишь! Высоко занеслась! Университеты, спорт... А я жизнь прожила! Тяжелую! Сашка сидел, я одна... Алку не бросил? Да брось! Он бы пил и пил! А я что? Молодая была! Жить хотела! Ты ничего не понимала тогда, щенок! И сейчас не понимаешь! – Она задыхалась, кашлянула. Платок съехал набок, открыв седые пряди.
Наступила тишина. Только ветер за окном выл по-волчьи, да где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
– Жить хотела, – повторила Ирина тихо, почти шепотом. – За счет бабушки? За счет измены отцу? За счет украденных из дома вещей? За счет... меня? – Последнее слово прозвучало с такой ледяной горечью, что Людмила невольно отступила на шаг.
Она опустила голову. Пальцы судорожно сжали края полиэтиленового пакета. Казалось, вся ее озлобленность на миг ушла, оставив лишь пустоту и усталость.
– Я... я ж тебя родила... – прошептала она, и в этом шепоте не было уже ни злобы, ни претензии, лишь жалкая констатация последнего, что их связывало.
Ирина взглянула на мать из-под лобья:
– Родила, – согласилась она без интонации. – И выставила. И ушла. И забыла. На двадцать лет. А теперь пришла. Зачем? Что ищешь? Тепла? Денег? Прощения?
Людмила молчала. Плечи ее мелко дрожали – то ли от холода, проникающего сквозь тонкий пиджак, то ли от чего-то иного. Она не знала ответа. Или боялась его сказать.
Ирина медленно, очень медленно, начала прикрывать дверь. Ее взгляд еще раз скользнул по согбенной фигуре матери на фоне огромного, темного окна подъезда.
– Живи той жизнью, которую выбрала, Людмила. Я свою выбрала давно. Без тебя.
Дверь закрылась негромко, но окончательно. Щелчок замка прозвучал как приговор.