Когда за окном зевал второй час ночи, московская зима демонстрировала редкое умение: скрипела снегом так громко, что казалась диджеем, ставящим пластинку «Метель, ремикс на нервы». В квартире Алексея и Любы панорамные окна дрожали на басах скандала, и только кот Пломбир пытался перевести шум в мурчание — безуспешно.
Виной был очередной, двадцать пятый за месяц спор: тёща Евдокия Семёновна, командир-ветеран домашнего фронта, заявила, что Алексей «не может прикрутить даже плинтус без того, чтобы испортить обои», а Алексей контратаковал: «Если вы критикуете каждую мою дюбель-дырку, зачем вообще просите помочь?». Люба мечталa спрятаться за батареей, но, к сожалению, была хозяйкой поля боя.
— Паш плитус криво, — резюмировала тёща на повышенных частотах.
— Плинтус, мама, плинтус! — вспыхнул Алексей. — А вы когда последний раз держали уровень?
— Я держала мужа, а он держал уровень! — отрезала Евдокия Семёновна и захлопнула дверь спальни, будто закрыла бухгалтерский отчёт.
Через полчаса, когда воздух всё ещё пах горечью и сохнущей шпатлёвкой, Люба робко подкралась к мужу:
— Лёш… давай чаю?
— Чай не клеит отколотые углы, — буркнул он, отвернулся к окну и задел локтём овальное зеркало на стене. Оно качнулось, хрустнуло о кронштейн, сорвалось и, будто устало от семейных драм, шмякнулось на ковёр. Стекло рассыпалось звёздной пылью, а рама разошлась по шву, как варёная колбаса.
Пломбир взмыл под потолок, Люба вскрикнула и села на пятки, собирая осколки.
— Чёрт, — прошептал Алексей.
— Это же зеркало из моего детства… — тихо сказала Люба, пальцами собирая блёстки стекла. — Мы с мамой привезли его из Уфы, когда я поступала.
Слова повисли в тёплом мареве обиды. Алексей хотел сказать что-то успокаивающее, но язык, как назло, примерз к небу.
— Прости, — прозвучало из него и исчезло в гуле батареи.
Ночь прошла в разных комнатах. Люба пыталась зашить одеялом пустоту, где висело зеркало, Алексей сидел на табуретке в коридоре и смотрел на осколки, аккуратно сложенные в коробку. В голове стучала фраза тёщи: «Не можешь прикрутить…». Он стукнул кулаком по колену:
— Прикручу. Да так, что сверкнёт, как новенькое.
Он вспомнил, что в соседнем переулке жил плотник Фёдор Маркович — старик, который умел собирать витражи, как пазлы, и даже слыл местным Шехерезадой, потому что рассказывал мебели сказки, пока красил. Вызвонил мастера в пол-третьего, из-за чего в трубке долго поспешно зевали, но согласились:
— Если фото есть — сделаем копию. Завтра к шести вечера привезу, — пообещал старик.
Алексею оставалось отыскать фото. Он вспомнил, что оно точно было: Люба в домашнем халате, отражается, читает сказку «Аленький цветочек». Нашёл старый жёсткий диск, перерыл папки, обнаружил снимок «mirror_ufa_2009.jpg». Затрясся: рамка бледно-голубая, внутри тонкие завитки, по краю крошечные ромбики витражной пасты, а сверху в левом углу пятнышко, похожее на звезду Венеру. Именно это стекло она называла «порталом в детские сны».
Фотку отправил плотнику, вышел во двор, вдохнул мороз — и впервые за долгое время почувствовал, что ледяной воздух может склеить разбитый чердак мыслей. Вернулся домой, тихо прошёл мимо спальни, где спала Люба. Шёпотом:
— Завтра всё исправлю.
День показал зубы: тёща утром молчала так громко, что кот Пломбир шёл гуськом. Люба тоже молчала, но молчание её было другого сорта — тёплое, обиженное, как плюшевый заяц, забытый под кроватью.
Алексей выскочил в магазин за саморезами «на всякий», купил ещё и букет гипсофил, потому что однажды Люба сказала, что «у них цвет имбирного печенья». Под вечер подъехал Фёдор Маркович на раздолбанной «Газели» и вдвоём с Алексеем занесли в гостиную огромную коробку.
— Только внутри, ага? — шепнул плотник. — И держите зеркало за подмышки, оно капризное, как тушканчик.
Распаковали. Витраж сверкнул, будто выспался в морозильнике: голубая рамка с ромбиками, в углу — Венера из стеклянной крошки, всё точь-в-точь, как на фото. Алексей зажал дыхание. Лёгкой дрожью он прикрутил кронштейн, повесил зеркало, отошёл. Казалось, комната стала больше, свет — мягче.
— Октябрёнок, — прошептал плотник, глядя, как Люба входит в гостиную и замирает. Тёща за ней — тоже.
Люба обвела взглядом остолбенелого мужа, плотника в ватнике и зеркало.
— Это… что?
— Фокус без кролика, — прошептал Алексей. — Я разбил портал в твои сказки. Пришлось строить новый.
Она подошла ближе, увидела Венеру-пятнышко, закусила губу:
— Как… Я же ни словом…
Тёща тоже подошла, пальцем погладила ромбики:
— Сынок, да ты в реставраторы подался тайно?
— В ученики, мам, — вздохнул Алексей. — Усугубил, так исправляю.
Сквозь зеркало отражалась вся комната: тёща с редко раскрывшимися глазами уважения, Люба с множественными эмоциями, кот с поднятым хвостом. И даже старая батарея казалась деталью картины.
— Проличил дом, — буркнула тёща и вышла, не хлопнув дверью (что равнялось аплодисментам).
Люба развернулась к мужу:
— Чай?
— Давай, — улыбнулся он.
На кухне чайник посвистывал. Люба села, ткнула пальцем в переносицу:
— Я думала, ты только критику моей мамы слышишь.
— Я слышу ещё твою тишину после наших споров, — признался Алексей. — Она громче любых слов.
— Мне не тишина нужна… а чувство, что мы не ломаем, а строим.
— Я могу строить, когда вижу, ради чего, — кивнул муж.
— Ради порталов? — Люба улыбнулась.
— Ради того, чтобы ты рассказывала сказки нашим будущим детям. Зеркало — это занавес.
Она засмеялась сквозь слёзы:
— Тогда первая сказка сегодня: про зеркало, в котором живёт Венера и... терпение.
Он налил чай в две кружки.
— Венера и Терпение? — прищурился.
— Венера — красота. Терпение — ремонт. Нас объединяет то и другое.
Через час в гостиной, освещённой только гирляндой, сидели трое: Алексей, Люба, тёща. Пили облепиховый чай, а кот Пломбир отражался в зеркале, как пушистый свидетель перемирия.
Люба достала старый фотоальбом, открыла страницу с порталом-оригиналом. Повеселели:
— Смотри, — ткнула она, — здесь пятьлетняя я, а зеркало до пола.
— А вот твой первый рассказ о «Синей Принцессе», — заметил Алексей. — Ты сочинила, что она путешествует через отражения.
Люба улыбнулась:
— Придумала, потому что боялась ходить ночью в темноте до кухни.
Тёща вздохнула:
— Я тогда работала по ночам, ты оставалась с бабушкой, а Алексей слушал сказки по телефону… и заснуть не мог.
— Потому что ты акцент меняла на каждой фразе, — пошутил муж.
Гирлянда мерцала, чай медленно остывал, но никому не хотелось шевелиться: зеркало отражало их вместе — как панораму без лишних рам.
— Почему я сразу не поверила, что ты умеешь удивлять? — шёпотом спросила Люба.
— Потому что чаще виделa дрель, чем кисть. — Алексей пожал плечами. — Но теперь у меня новая должность: реставратор снов.
— И новая должность: клей эмоций, — добавила тёща, впервые за много дней блеснув тёплым огоньком самодовольства.
Утром Люба обнаружила на подоконнике смелую записку от мужа: «Предлагаю цикл выходных: суббота – согреваемся сказками, воскресенье – сверлим ровно (уровень тебе в руки)».
Приписка: «Зеркало гарантирует».
Она рассмеялась, коснулась витражной Венеры. Кот Пломбир отразился рядом — удивлённый и довольный. Люба тихо прошептала:
— Зеркало — это память. А память, если дать ей шанс, чинит даже трещины в людских голосах.
За спиной шаги мужа:
— Доброе утро. Питьевая трансляция настроения готова?
— Сахара половинку, — ответила она, а голос больше не дрожал. Тёща в дверях развернула газету, но вместо причитания о газетных ценах на цемент сказала:
— Купила к чаю мёд. Надо же зеркалу чем-то блестеть в отражении.
Алексей ухмыльнулся. Люба подмигнула. Пломбир открыл рот беззвучно, как маленький мим.
И всё стало просто: чашки звякали, зеркало тихо ловило утренний свет, а резкие движения превращались в танец, где никто больше не боялся случайно разбить то, что строили вместе.