Суша встретила их настороженно. Шум ветра в соснах, да крики чаек, вот и всё звуковое сопровождение скромного приёма случайных гостей. Галечный берег уходил вверх, превращаясь в зелёную, поросшую густой травой поляну. Остров представлял собой продолговатую, выгнутую кривой дугой скальную гряду с возвышением в дальней части, в котором Баль немедленно признал потухший давным-давно вулкан. Густой сосновый бор на взгорке покрывал почти всю равнинную часть, а ближе к скалам ютились одинокие корявые дубы. Их искривлённые стволы и потрескавшаяся кора вызывали жалость — деревья будто выдворили из семьи стройных и прямых сосен за неуместное уродство. Чайки продолжали кричать, кружась над головами моряков. Некоторые срывались в штопор, угрожая обрушиться на головы незадачливым путникам, но, будто на лету передумав, ловили попутный поток воздуха, и, лениво взмахнув крыльями, взмывали к небесам. Небо к этому времени уже совсем очистилось. Казалось, что непогодь осталась там, на поле брани вместе с беспроглядными хмурыми тучами и страшной рукотворной бурей, забравшей сотни и тысячи жизней русских моряков. Солнце медленно опускалось к горизонту, стыдливо розовея от приближения к воде. Его лучи подкрашивали барашки на волнах и точно зажигали залив закатным заревом.
— Сергей Дмитриевич! — ворчливо воскликнул Баль и приподнялся на одном локте, — дайте мне наган, я застрелю хотя бы одну из этих бестий! Это же невозможно выносить!
— Тратить пули на птиц не очень разумно, — Надеин задрал голову и, прищурившись, всмотрелся в мельтешение пернатых теней на фоне угасающего небосвода, — неизвестно, с чем ещё придется столкнуться.
— Да шучу я, — хмыкнул капитан, — нужно же как-то отвлекаться. Кстати, Александр Никанорович, а не время мне спирту немного выдать?
— Шутите, это хорошо, — задумчиво произнёс Надеин, проигнорировав просьбу Баля, — юмор признак здоровья. А сейчас нам нужны носилки. Сергей Дмитриевич, голубчик, вы уж похлопочите.
— Да, конечно, — Свербеев поднялся с камней и молча мотнул головой матросам. Те, нехотя, встали на ноги и побрели к лодке.
Вскоре на гальку легли импровизированные носилки, сооруженные из четырёх скрещенных вёсел и брезентового полога. В них аккуратно переложили Баля, и трое матросов вместе с Назарием подхватили ношу с разных сторон. Капитан скрипнул зубами, но с его пересохших губ не сорвалось ни звука. Рана к этому времени измучила его, и показная бравада уже не была ширмой для товарищей. Все видели, насколько тяжело капитану.
— Александр Никанорович, — Свербеев поравнялся с Надеиным и вполголоса, чтобы не услышал Баль, произнёс: — страдает ведь. Может, в самом деле, уколоть?
— Ещё не страдает, — пробормотал в ответ Надеин, — вот когда шутить перестанет, нужно будет дождаться, когда кроме стона ничего сказать не сможет. Тогда и сделаю укол. Мы не в больнице, Сергей Дмитриевич, медикаментов в обрез, а лечение ещё долгое предстоит. Пусть терпит.
Лагерь разбили в сосновом лесу, недалеко от его края, так, чтобы была видна бухта и любое случайное судно на горизонте. Носилки разобрали, и брезент теперь превратился из ложа раненого в растянутый между четырьмя деревьями навес. Почерневший от времени исполинский ствол поваленной грозой сосны послужил стенкой стоянки. Нехитрый скарб свалили в небольшое углубление под сосной, и команда принялась обустраивать быт. Пол устлали сухим хвойным лапником, а по центру кое-как, с помощью топора вырыли яму для костра.
— Осталось дело за малым, — Свербеев отряхнул руки от земли и осмотрел импровизированный лагерь, — найти дрова и пресную воду.
— И туземок неплохо было бы, — глухо подхватил Баль, — желательно, японок.
— О чём я вам и говорил, — покивал головой Надеин, — больной скорее жив, чем мёртв.
— Туземок не обещаем, — развёл руками Свербеев, — но костёр на ночь организуем. Святой отец, — повернулся он к Назарию, — вы за Владимиром Митрофановичем приглядите, а мы на разведку. Александр Никанорович, вы как? Воду-то поможете найти?
— Прогуляться можно, — не глядя на лейтенанта, пробормотал Надеин. Было непонятно, как он воспринял предложение, то ли с охотой, то ли с раздражением, — пока в лодке сидел, все мышцы затекли, — Надеин поднялся с бревна и вдруг настороженно прищурил глаза и поднял вверх указательный палец, — слышите? — вполголоса спросил судовой врач.
— Что? — нахмурился Баль и завращал головой по сторонам, — я кроме шума деревьев ничего не слышу, — капитан закинул локоть на ствол сосны, у которого его усадили, попытался обернуться, но застонал и тут же сполз назад.
— Чух, ты что-нибудь слышишь? — хохотнул Гаврилов и с улыбкой подмигнул Чуху.
Тот в ответ растерянно улыбнулся и охотно закивал. Ашветия, Баль и Свербеев разразились хохотом, а отец Назарий осуждающе покачал головой:
— Негоже, сын мой, над недугами потешаться, Чух за правое дело пострадал, а ты шутки шутишь.
— Так он же всё равно ничего не слышит, — пожал плечами Гаврилов и снова засмеялся.
— А я не шучу, — вмешался Надеин, — кто-нибудь слышит свист?
— Свист? — Свербеев вслушался и сквозь шум сосен сумел различить едва уловимый звук, тонко тянущийся на одной ноте, — действительно, что-то есть, — кивнул он, — может, ветер в скалах?
— В одной неизменной тональности? — скептически хмыкнул Надеин.
— А вы и в тональностях разбираетесь, Александр Никанорович? — подал голос Баль.
— Я играю на фортепиано и на скрипке, — парировал Надеин, — у меня идеальный слух.
— И какая же это нота? — улыбнулся краем рта Баль.
— Не паясничайте, Владимир Митрофанович, — отрезал Надеин, — если здесь есть рукотворная конструкция, издающая этот звук, значит остров посещают.
— Или прямо сейчас здесь кто-то есть, — закончил мысль Ашветия, и в компании воцарилась тишина.
— Значит, наша задача, помимо дров и пресной воды, — заключил Свербеев, — осмотреть прибрежную линию на наличие плавсредств. Без сообщения здесь жить невозможно. Предлагаю разбиться на два звена. Гаврилов, бери Чуха и свою винтовку и ступайте на юг, а мы с Александром Никаноровичем и Ашветия пойдем на север. Сигналом тревоги будет выстрел в воздух, — Свербеев вынул из кобуры свой наган и, держа двумя пальцами за барабан, продемонстрировал товарищам, — Владимир Митрофанович, — повернулся он к Балю, — пистолет при вас?
— Капитан без револьвера, что матрос без порток, позорище одно! — прохрипел в ответ Баль и в доказательство словам достал свой наган.
— Отлично! — кивнул Свербеев, — надеюсь, не понадобится. Ну что ж, господа, вечереет, нужно выдвигаться!
Две группы разошлись в разные стороны. Синие рубахи Чуха и Гаврилова быстро скрылись из виду. Фигура молящегося в напутствие товарищам Назария ещё некоторое время выделялась чёрной рясой между сосен, но и она вскоре растворилась в частоколе коричневых стволов. По совету Надеина группа отправилась искать возвышенность, откуда можно будет лучше осмотреть побережье, да и источник воды вернее будет найти среди скал. Сосновый бор вскоре сменился редким подлеском из вечнозелёных лиственных пород, а под ногами загустела трава, доходящая до середины голени. Но и трава начала сменяться каменистыми прогалинами, из земли упрямыми торосами выскочили глыбы сланцевых пород, а деревья остались только самые упрямые, с кривыми жёсткими стволами, прошедшими суровую борьбу за выживание с мертвыми каменными образованиями у своих подножий. Свист теперь стал совсем отчётливым и был различим уже без напряжения слуха.
— И как же вас, Александр Никанорович, в судовые врачи занесло из фортепиано и скрипки? — спросил Свербеев, не отрывая взгляда от ставшей вдруг каменистой тропы. Под сапогами сухо хрупал мелкий щебень, а позади разлетались в стороны от пинков Ашветия крупные булыжники.
— Не самые приятные воспоминания, — пробормотал в ответ Надеин, — всё молодость и глупость. Как там у Руссо? Кто не был молодым, тот не был безумцем? Одно событие, голубчик, и вся жизнь идёт в другом направлении. Так бывает, к сожалению...
Надеин замолчал и задумчиво уставился перед собой. Склон набирал крутизну и трое путников замедлили ход, выбирая куда ступить.
— Расскажете? — осторожно поинтересовался Свербеев.
— Это было в Одессе, — со вздохом начал Надеин, — семнадцатого августа девяносто второго. Мне тогда двадцать четыре исполнилось. Выпускник Одесской консерватории, отличник. Меня уже тогда отмечали за виртуозное исполнение Листа. В тот день меня пригласили выступить в честь визита великого князя Александра Михайловича на яхту «Тамара», сыграть на фортепиано «Грезы любви» того самого Ференца Листа. Одесские порты всегда заняты, разгрузки, погрузки... Сами знаете. Яхту пришвартовали у карантинной пристани, а рядом стоял грузовой пароход «Прут» на погрузке угля. Вот я и увидел, как с борта парохода пьяный матрос упал в щель между пристанью и бортом. И увидел ведь совершенно случайно, — Надеин кисло сморщился и челюсть его заиграла желваками. Было видно, что воспоминания причиняют ему почти физическую боль.— Повернул свою бедовую голову как раз в тот момент, как этот... — Надеин сжал губы в полоску, ловя рвущееся наружу ругательство, и помотал головой, — этот растяпа свалился вниз. Ну я и бросился на выручку.
— Спасли? — после немой паузы спросил Ашветия.
— И да, и нет, — буркнул Надеин. — Как сейчас всё перед глазами. Помню, как спрыгиваю с рояля... Клавишу ля-бемоль тогда ещё сломал, — печально хмыкнул Надеин, — бегу на палубу и прыгаю за борт. Вода черная, будто в чернила попал. Угольная пыль, знаете ли, вещь непроглядная. Не видно решительно ничего, глубина метра четыре, на дне какие-то цепи, обломки якорей, ракушки... Черт знает, что ещё. Ногу тогда оцарапал до крови. Но... — Надеин самодовольно покивал, — матроса я вытащил. Он в агонии уже бился, отходил. И вот когда я его вытаскивал, он затылком так мне пальцы приложил, что два сломал и кожу об угол металлический срезал до кости, — Надеин вздохнул и осмотрелся. Взошли они уже достаточно высоко, и со скального склона открывались захватывающая картина вечернего моря. Солнце рыжим угольком тужилось раздвинуть две стихии, зажавшие его в свинцовых тисках. Тяжёлые тучи грузно теснили уставший и остывший за день диск к холодной толще бескрайнего моря. Японские воды в свою очередь хищно зарились на близкое солнце в извечном желании его сожрать, чтобы назавтра выплюнуть снова, уже с другой стороны света. Всё обозримое побережье было пусто и дико. Их бухта так и оставалась пока единственным пригодным для швартовки местом.
— У меня в сумке, — едва шевеля губами, произнёс Надеин, — всегда метроном имеется. Операции, знаете ли, это те же партии оркестра, без ритма там никуда. Да и вещица памятная, что уж скрывать? Возлюбленная по консерватории подарила. Пустячок, конечно, но... — Надеин мечтательно улыбнулся и на мгновение будто погрузился вглубь себя, — иногда такие вещи дороже бриллиантов, — упавшим голосом закончил он. — Родители были против. Семья... Эх, — Надеин махнул рукой, — что уж вспоминать.
— Я видел, как вы эту штуку на стол ставили во время операции, — вмешался Ашветия, — подумал ещё тогда, — хохотнул матрос, — что за вещь? Тикать тикает, а где время смотреть? Ни шкалы, ни надписей. Чудное что-то, современное.
— Скорее, прошлое, — упавшим голосом ответил Надеин, — дань моей слабости.
— Так чем всё закончилось? — Свербеев стал рядом с врачом и тоже пленился видом заката, — что значит «и да, и нет»?
— Его звали Степан Глухов, — хрипло пробормотал Надеин и тут же прокашлялся в кулак, — он умер на третий день от столбняка, не дожив до своего двадцатилетия две недели. Получается, первый скелет в моём врачебном шкафу неспасённых душ, — Надеин криво усмехнулся и провёл ладонью по волосам.
— Так ведь это не ваша вина, — вкрадчиво и осторожно произнёс Свербеев, — вы сделали всё, что могли.
— Сделал всё, что мог, — механически покивал в ответ Надеин. — Для него, — добавил он глухо и едва различимо, будто швырнув фразу в лейтенанта.
— Александр Никанорович, — Ашветия нахмурился и поправил на плече обёрнутую парусиной небольшую охапку хвороста, — вы уж извините, но как это связано с вашим решением бросить музыку?
— Гнойный артрит, — лицо Надеина замерло и точно застыло, румянясь в закатном зареве. Несколько секунд он молчал, а потом неожиданно улыбнулся и продемонстрировал спутникам укороченный на одну фалангу мизинец. — ампутация концевой фаланги мизинца это приговор для пианиста, — скороговоркой выпалил он, — про пассажи в терциях можно забыть.
— Ух... — Свербеев сочувственно поджал губы, — а я и не замечал, если честно.
— Да, — согласно покивал Надеин, — пустячок, но на карьере музыканта уже можно было ставить крест.
—А скрипка? — поинтересовался Ашветия.
— В скрипке я был не так хорош. А жизнь нужно посвящать только тому, что получается лучше всего.
— И почему медицина? — спросил Свербеев.
— Я лежал в госпитале два месяца. Мой хирург тогда сказал, что такие пальцы не должны пропадать в каких-нибудь кабинетах. Пальцы музыканта, знаете ли, это инструмент штучный, как и пальцы хирурга. Вот только скальпель не такой взыскательный к наличию всех фаланг, — Надеин глубоко вздохнул и заторопился дальше, осыпая сапогами сухой щебень.
— Вот так вот, — многозначительно поднял брови Свербеев, повернувшись к Ашветия, и последовал за врачом.
Несколько минут они шли молча, упорно поднимаясь по уходящему в крутизну склону. Вдруг Надеин остановился и повернулся к лейтенанту.
— И знаете, Сергей Дмитриевич, — не глядя на Свербеева, а устремив взгляд куда-то вниз, себе под ноги, произнёс он, — что я вынес из всей этой истории? — несколько долгих секунд он молчал, а потом, подняв взор своих раскосых глаз на офицера, продолжил: — нет награды, нет наказания, нет судьбы, нет никакого предопределения... И никакого бога, — упавшим голосом добавил врач, — есть цепь случайностей. Хаос. Космос внутри каждого из нас. Космос со своими орбитами, планетами и метеоритами. И никто не знает, как эти планеты поведут себя при столкновении вселенных. Вот такой вот микрокосмический бильярд! — Надеин бодро подмигнул спутникам после последней фразы, а потом указал пальцем на скальную гряду справа, увенчанную розовыми соцветиями низких растений, — а вот, кажется, и вода, — Надеин хлопнул в ладоши, энергично ими потёр и устремился в сторону кустов.
Через десяток шагов действительно послышалось бодрое журчание, и среди розовых соцветий, венчающих тонкие жёсткие ветви кустарника, показалось кривое, будто прочерченное молнией в камнях, русло ручья.
— Половина задания выполнена! — довольно улыбнулся Надеин, — остаётся только с бочкой сюда вернуться завтра.
— А как вы поняли, что здесь ручей? — Ашветия фыркнул, растерев лицо холодной водой, и после нескольких глотков широко улыбнулся, посмотрев на Надеина.
— Это растение называется олеандр, — по лицу Надеина пробежала волна самодовольства, и показалось, будто он уже забыл про тяжёлые откровения, — оно всегда растёт возле воды. Но, господа, — он воздел вверх указательный палец, — предостерегаю вас от контакта. Крайне ядовитое растение. Даже высушенные цветы при воспламенении могут вызвать сильную интоксикацию с галлюцинациями и даже летальным исходом.
— А воду-то можно пить? — испуганно спросил Ашветия и тут же начал вытирать мокрые руки о рубаху.
— Вода совершенно безвредна, — улыбнулся Надеин, — можете пить сколько влезет.
— Спасибо, — расслабленно кивнул матрос и снова зачерпнул сложенными лодочкой ладонями студёную воду.
— Предлагаю завершить восхождение до конца, — продолжил Надеин, — во-первых, осмотрим с вершины вулкана остров, а во-вторых — разведаем другой склон. Может, и причину этого нестерпимого свиста обнаружим.
— Как скажете, Александр Никанорович, — одобрил инициативу Надеина Свербеев, — с вашим опытом можно и прогуляться.
С вершины скалы, оказавшейся на поверку совсем не вулканом, не удалось увидеть никаких лодок, катеров, или других суден у берегов острова. Лишь волшебный закат порадовал взоры уставших путников остывающим светом вечернего солнца. Назад решили идти другим путём, слегка огибая скальный пик с противоположной стороны. На этом склоне странный звук стал ещё отчётливее, и теперь превосходил и редкий щебет птиц, и крики вездесущих чаек. Вскоре снова появились деревья и растительность под ногами. Густые заросли папоротников раскинулись между утёсами, заполняя своими резными остролистыми стеблями приямки и неглубокие овраги склона. Солнце спряталось за покинутой путниками вершиной, и по камням и близкому подлеску начала щедро расползаться сумеречная темнота.
— А вот, кажется, и наш свисток, — Надеин остановился и медленно поднял руку, указывая пальцем на заросли папоротника, облепившие каменное сооружение чёрного цвета. От странного строения исходило громкое гудение, похожее на звук флейты, если в ней оставить одну единственную трубку.
— Это ещё что? — нахмурился Свербеев.
— Это дольмен, — ответил Надеин, не отрывая взгляда от каменной конструкции, — древнее мегалитические сооружение неизвестного предназначения. Пойдёмте, посмотрим. Это уже интересно, — врач раздвинул стебли папоротника и шагнул в направлении каменного исполина.
Дольмен представлял собой поросшее мхом строение, частично ушедшее в землю и будто бы отлитое из бетона. Вот только было видно, что состоит он из тщательно подогнанных друг к другу плит чёрного базальта, накрытых сверху одной большой крышкой, обильно поросшей густым мхом. Странные спиральные волны, замершие в камне, расходились от середины каждой плиты к её краям. Лицевая плита оказалась гладкой и нетронутой растительностью. В самом её центре находилось идеально круглое отверстие, проделать которое в такой толще базальта можно было разве что заводским оборудованием. Если же проделывали его вручную, то на это ушли, наверное, годы, а может, и десятилетия. Воздух возле дольмена, казалось, вибрировал от непрерывного гула, и гул этот забирался под кожу, растекался незримым камертоном по костям, мышцам и сухожилиям. Зубы заломило, и череп у всех словно зачесался изнутри.
— У нас на Кавказе такие тоже встречаются в горах, мы их испуны называем, — тихо промолвил Ашветия, — но наши так не гудят.
— Под ним какая-то пещера, видимо, — Надеин приблизился к отверстию и поднёс к тому руку, — тяга обеспечивает быстрый проход воздушного потока и, как следствие, свист.
— Да она ледяная просто! — Свербеев положил ладонь на лицевую плиту, и тут же его кожу пронзило морозной стужей, — явно ниже температуры воздуха.
— Видно, снизу холод идёт, — Надеин заглянул в отверстие, но кроме непроглядной темноты ничего рассмотреть не смог, — Ашветия, дайте мне парусину, — бросил он через плечо и извлёк из внутреннего кармана продолговатый футляр.
Матрос высыпал хворост на землю и протянул врачу кусок материи, при этом вопросительно посмотрев на Свербеева.
— Надеюсь, Александр Никанорович, вы не собираетесь лишать нас материала для сбора дров? — строго спросил Свербеев, кивнув на сложенную матросом в несколько редей холстину.
— Не волнуйтесь, Сергей Дмитриевич, — Надеин распахнул футляр, и из бархатной подкладки тускло сверкнул сталью хирургический скальпель, — небольшим отрезом пожертвуем, и всего-то. Небольшая плата за спокойствие, согласитесь.
Ткань тихонько скрипнула под напором отточенного лезвия, и в руках Надеина оказалась тонкая полоска парусины. Отломав со стен несколько пластов мха, врач скомкал влажную массу и обмотал получившийся комок тканью. Импровизированный пыж он забил в отверстие, аккуратно расправив края по кругу. Гул тут же исчез, и вместе с ним пропала ломота в зубах и гнетущий дискомфорт у всех троих.
— У нас старые люди говорили, что нельзя испунам мешать, — покачал головой Ашветия, — не к добру это.
— А ещё старые люди говорят, что мы все произошли от одного мужчины и одной женщины, — съязвил в ответ Надеин и постучал кулаком по мягкой заглушке дольмена, — не знаю, как вы, а я со своим слухом с ума сошёл бы через пару дней от этого воя.
— Вы уж простите, ваше благородие, — сконфуженно потупился Ашветия, — но у нас...
Он не успел договорить, прерванный хлестким звуком ружейного выстрела. Внезапный грохот вспугнул с крон деревьев сотни мелких птиц, они мигом наполнили воздух тонким щебетом и треском крыльев, разлетаясь кто куда. Трое путников встревоженно переглянулись, и Свербеев вынул из кобуры револьвер.
— Гаврилов и Чух? — поднял бровь Надеин.
— По звуку это наша трёхлинейка, — коротко кивнул Свербеев, — значит стрелял кто-то из них. Поторопимся в лагерь, если это японцы, раненый Баль в одиночку не отобьётся.
Три пары сапог зашуршали по склону, с каждым шагом сокращая расстояние до стоянки. Мимо мелькали папоротники, проносились вросшие в землю, покрытые густым слоем мха валуны и снова начали встречаться мелкие корявые дубы.
— Второго выстрела не было, — бросил через плечо возглавляющий колонну Свербеев, — это значит, что либо они кого-то сразу подстрелили, либо им не дали выстрелить повторно.
— И тогда наши дела печальны, — отозвался Надеин, — минус два члена команды и одна винтовка.
— Главное, сейчас первыми к Балю и Назарию успеть! — Свербеев раздвигал зубчатые листья папоротника рукояткой нагана, зажатого в ладони правой руки, а левой срывал липкую паутину, коварно растянутую в густых зарослях невысоких елей, сменивших лиственный подлесок. Направление он выбрал точно и теперь не сомневался, что идут они прямо к стоянке, вот только обратный путь оказался куда более тернистым и вязким, чем изначальный.
Тёмно-зелёный брезент, растянутый над лагерем, хоть и сливался с хвоей сосен, всё же сразу бросился в глаза при свете закатного солнца — сквозь редкий частокол оно резало лесное пространство своими алыми остывающими лучами. Баль, побледневший до цвета извести, сидел на толстом стволе, вытянув вперёд раненую ногу, и сжимал наган побелевшими пальцами, Назарий стоял рядом и, глядя куда-то вдаль, за горизонт, шептал молитву, то и дело осеняя себя крестным знамением.
— Вы слышали? — не сводя напряжённого взгляда с той стороны леса, куда ушли Чух с Гавриловым, спросил Баль, едва завидев товарищей.
— Поэтому и прибежали, — Свербеев огляделся по сторонам и присел на корточки рядом с капитаном, — что думаете, Владимир Митрофанович?
— Думаю, что японцы накрыли наших матросов. Этим чертям и стрелять необязательно, у них каждый саблей владеет, что твой казак на джигитовке.
В этот момент что-то глухо стукнуло совсем рядом, а потом в кустах послышался резкий шелест.
— Граната! — воскликнул Ашветия и бросился на землю. Свербеев мгновенно взвёл курок и направил ствол нагана на кусты.
— А ну выходи, сволочь! — срывающимся голосом прокричал Баль, целясь в невидимого врага, скрывающегося в зарослях.
И лишь Надеин спокойно прошагал через открытое пространство и, согнувшись, достал из куста сосновую шишку.
— Ваша граната, — он с улыбкой продемонстрировал маленький древесный снаряд перепуганным товарищам и подбросил его в ладони, — она сначала на брезент упала, а потом в кусты скатилась.
— Уф, — выдохнул Ашветия и, отряхивая брюки от грязи, начал подниматься на ноги.
— Не стреляйте! — вдруг раздалось в некотором отдалении, — это мы, Гаврилов и Чух!
— Ну черти! — зло сплюнул на землю Баль и, ловко крутнув револьвер в ладони, спрятал его в кобуру, — я ведь их уже успел желторожим скормить!
— Почему стреляли? — громко спросил Свербеев.
Гаврилов ничего не ответил, только поднял над головой чёрное пернатое тело, раскинувшее внушительные крылья в разные стороны.
— Глухаря подстрелили, ваше благородие! — прокричал Чух.
— Значит, на ужин сегодня будет дичь, — с отрешённой усталостью отметил Баль и, кряхтя, сполз с сосны на землю. Повязка на его бедре потемнела и лоснилась влагой.
— Похоже, у вас швы разошлись, Владимир Митрофанович, — захлопотал вокруг капитана Надеин, — лягте прямо, я посмотрю.
Баль скрипнул зубами и сжал кулаки, когда врач начал снимать повязку. Надеин первым делом склонился над открывшейся раной и настороженно принюхался. Пробубнив под нос что-то неразборчивое, он поднялся и принёс сумку.
— Назарий, пролейте рану водой, —бросил он священнику, перебирая склянки и инструменты в сумке, — да не жалейте, воду мы нашли в скалах. А вам, Владимир Митрофанович, с торжественностью объявляю, что пришёл ваш звёздный час, — Надеин вынул из специальной коробки капсулу из темного стекла и, подняв на уровень глаз, посмотрел на просвет. Под корковой пробкой, обёрнутой вощёной бумагой, красовалась этикетка с изображением черепа и надписью «Morph. hydrochlor». Надеин удовлетворённо кивнул и уверенно вынул из капсулы пробку. Металлический поршень шприца двинулся, и морфин медленно перекочевал из капсулы в стеклянный цилиндр. Надеин проделал несколько манипуляций со шприцем, погрузив его в недра сумки, и в воздухе появился резкий запах спирта.
— Рукав закатайте, — Надеин свёл глаза к переносице, разглядывая шприц, потом несколько раз щёлкнул по цилиндру ногтем и выпустил вверх тонкую струйку жидкости, — ближайшую ночь проведёте без боли, — подмигнул он Балю и уверенно ввел иглу в вену
Пока Надеин штопал ногу капитана, в центре поляны заполыхал костёр, сухо затрещал в огне собранный хворост, и тут же в воздухе повис липкий запах горящей хвои. Свербеев выстругивал вертел из тонкой сосны, а Чух и Гаврилов рядышком ощипывали подстреленного глухаря.
— Жирная птица, — окинул оценивающим взглядом глухаря Свербеев, — так как вы его подстрелили?
— Не поверите, господин лейтенант! — усмехнулся Гаврилов, — идём мы по зарослям, а там, знаете, папоротники какие? Ух! — он поднял руку над головой, — с Чуха ростом, — Чух при этих словах улыбнулся и покивал, слух потихоньку начинал к нему возвращаться. — Ну, значит, идём, дрова собираем, — продолжил Гаврилов, — и тут из кустов японская речь! Ну я сразу в ружьё, Чуху показываю, мол тихо, опасность.
— И что же говорили ваши японцы? — негромко спросил Надеин, не отрываясь от пациента.
— Я по ихнему не бельмеса не понимаю, — помотал головой Гаврилов, — но точно могу сказать, что японский говор. Ну я затвором тихонько щёлкнул и крадусь. Смотрю, шевелится что-то. Человек, не человек... Не понять. А потом как заорёт: «мина, фуна, норе!» Как-то так... Ну я и пальнул. Винтовку прикладом перехватил и в кусты, добивать, стало быть. Смотрю, а это глухарь. Хрипит, что-то бормочет, ну точно японец!
— Это не глухарь. Это тетерев, а точнее широкорот, довольно редкая птица, — Надеин закончил перевязку и поднялся с колен. Баль расслаблено откинул голову на ствол сосны и прикрыл глаза. Лицо его начало приобретать румяный оттенок, а черты расслабились, разгладив суровые морщины на лбу.
— Что ещё за широкорот такой? — едва шевеля губами, спросил капитан.
Надеин приблизился к матросам и, присев на корточки, рассмотрел добычу. Крупный красный гребень свисал набок, закрывая левый глаз птицы. Правый же был мутным и безжизненным. Длинный загнутый клюв приоткрылся в мертвенной безжизненности.
— Этот вид тетерева может как некоторые во́роны воспроизводить человеческую речь и другие слышанные ими звуки, — рассматривая тушку произнёс Надеин, — то, что вы услышали, очень похоже на японскую фразу «возвращаемся на корабль». А это значит...
— А это значит, — перебил его Свербеев, — что на острове были японцы. И, скорее всего, не так уж и давно. Нужно на ночь выставлять часовых.
— Значит, будем выставлять! — бодро отрапортовал Баль.
— Вы первый в наряд, — Владимир Митрофанович, — хмыкнул Надеин.
— Есть, командор! — Баль приложил ладонь к виску и усмехнулся в усы.
Назарий тем временем подкрался к матросам и через плечо гадливо осмотрел глухаря.
— Бесовская птица! — в сердцах воскликнул священник и мимоходом перекрестился.
— Я думал, святой отец, — ехидно прищурившись, подхватил Надеин, — что все животные это творение бога.
— Птица, говорящая человеческими голосами, это происки нечистого, — покачал головой Назарий, — таким тварям господь и приплода не даёт.
— Точно! — Гаврилов стукнул себя ладонью по лбу, — Чух! — окликнул он товарища, — ты яйца-то не раздавил?
Чух нахмурился и вопросительно уставился на Гаврилова. Тот закатил глаза и устало застонал:
— Всё никак не привыкну... Ты! — он ткнул пальцем в Чуха, — яйца! — свёл пальцы обеих рук кольцом и показал товарищу, — не разбил?!
— Да! — прокричал Чух, — забыл совсем! — он поднялся на ноги и достал из двух карманов по очереди шесть яиц. Грязно-жёлтого цвета с тёмными крапинами они легко уместились в широких ладонях матроса.
— О! — радостно отозвался Ашветия, — да у нас на ужин кроме глухаря будет ещё и яичница!
Спустя час, насаженная на вертел туша глухаря задорно шкворчала от прикосновения жадных языков пламени. Банка из-под тушёнки, прилаженная к длинной палке, то и дело помещалась в костёр, поджаривая на раскаленным жестяном дне очередное яйцо. Алые блики пламени весело гуляли по лицам собравшихся у костра. Тёмные борозды морщин выдавали усталость после дневных испытаний, выпавших на долю команды.
Надеин наклонился над огнем и ловким привычным движением отхватил скальпелем от румяного окорока кусок мяса, и тот влажно шлёпнулся на подставленную пластину из сосновой коры.
— Первая порция больному, — Надеин прикрыл глаза и с показным вожделением вдохнул горячие пары, витающие над ароматным куском.
— Благодарю, — Баль смутился и, улыбнувшись, принял древесное блюдо у врача.
— Поди повкуснее дохлой чайки будет, — засмеялся Гаврилов, и его задор передался всем собравшимся у очага.
Вскоре семь голодных ртов с лёгкостью разделались с жёстким мясом глухаря, и возле очага теперь валялись лишь обглоданные кости лесной птицы. Солнце уже закатилось за горизонт. Бросило напоследок сеть оранжевых отсветов на зубцы волн и кануло в пучину, отдыхать от трудового дня. Начинало холодать.
— Отдайте спички, — Баль тяжело выдохнул и достал из кармана курительную трубку, — с начала боя не курил.
— Слушайте, Владимир Митрофанович, — Свербеев передал капитану спички и вернулся к костру, — всё хотел спросить. А что это со снарядами нашими было? Почему не взрывались?
— Тут, Сергей Дмитриевич, целый детектив, — пробормотал Баль сквозь зажатую губами трубку. Несколько раз втянув воздух, он с удовольствием запыхтел дымом, точно старый паровоз. Туго набитый табак вспыхнул наконец оранжевым цветом, и капитан замахал ладонью, сбивая пламя со спички. — Помните, я рассказывал про наш поход в кабак с лейтенантом Свенторжецким, — капитан прищурился, и лицо его скрылась за облаком дыма.
— Эту историю не забыть, — хмыкнул Ашветия.
— Я обещал держать язык за зубами, вообще-то, — покачал головой Баль, — но, думаю, сейчас уже нет в этом особого смысла. Да и рассказать уж больно охота.
— Ваша охота называется «инъекция морфина», — будто между прочим бросил Надеин.
— Пусть так, — согласился Баль. — Так вот, этот Свенторжецкий телеграфировал приказы Рожественского в адмиралтейство. И он тогда мне под это дело, — Баль хлёстко щёлкнул себя пальцем по горлу, — много чего понарассказывал. У Рожественского было три пути к Владивостоку на выбор, но он остановился именно на Цусимском проливе, хотя знал, что там мы, скорее всего, встретим японский флот. И тормозил адмирал нашу эскадру намеренно. На «Осляби» даже приходилось машины в обратную сторону запускать, чтобы с «Суворовым» не столкнуться.
— И для чего это всё делалось? — спросил Надеин без особого интереса. Всё его внимание поглотили угли на краю кострища. Врач шевелил их тонким дубцом и увлечённо следил за сполохами бордового на их неровных боках.
— А делалось всё это, мой друг, для того, чтобы эскадра пришла к проливу аккурат к четырнадцатому мая, дню коронации императора. Тут налицо заговор, друзья, — Баль затянулся трубкой и выпустил белёсый клуб дыма. — Я это вижу так, — задумчиво продолжил он, — общество в России сразу увидело бы в этой катастрофе злой рок. Сначала давка на Ходынском поле сразу после коронации, а теперь, спустя девять лет, в тот же день гибнет вся эскадра. Императора и так «Николай кровавый» называют, а тут ещё масла в огонь...
— Называют так только дураки и враги государства Российского, — спокойно, но жёстко произнёс Свербеев, — уважающий себя офицер никогда так не скажет. Вы бы, Владимир Митрофанович, тоже думали, прежде чем говорить такое. Не позорьте мундир.
— А когда мы с вами, Сергей Дмитриевич, с броненосца бежали, мундир не позорили?! Может, лучше было на дно пойти вместе с «Суворовым»?! — Баль резко сел и ткнул трубкой в направлении лейтенанта, — иногда нужно признавать правду!
— То, что вы сейчас не чувствуете боль, Владимир Митрофанович, — не оборачиваясь, произнёс Надеин, — вовсе не значит, что резкие движения вам не вредят. Я бы на вашем месте поостерёгся.
Баль тут же аккуратно откинулся на ствол сосны и скрестил руки на груди.
— За два дня до боя, — продолжил капитан, — к эскадре приблизилось японское судно и начало передавать по радио сигналы своим. И знаете, что ответил Рожественский на предложение торпедировать это судно? Он сказал: «Не мешайте японцам слать радиограммы». Это как вообще?! А эти наши жёлтые верхушки труб? Тоже ведь нововведение Рожественского. А для чего? Я вас спрашиваю, для чего?! Чтобы издали нас заметно было, вот для чего! А снаряды не разрывались потому, — зло проворчал он, — что ударные трубки поставили с браком. Значит, на заводе диверсия была. Значит, не один Рожественский в этом вертепе участвовал!
— Снаряды не разрывались из-за отсыревшего пироксилина, — Надеин вздохнул, и, выудив из костра очередной уголёк, принялся катать его по уже остывшим головешкам, — дорога была длинная, и при переходе через экватор из-за неправильного хранения снаряды элементарно отсырели. Вот и весь заговор. Обыкновенная расхлябанность и невезение.
— Вот видите, — встрепенулся Свербеев, — всё объяснимо. Наверняка и Цусимскому маршруту имеется объяснение, и медленному ходу. А ваш Свенторжецкий просто пьяный фантазёр! Да и какой резон Зиновию Петровичу самому жизнь класть ради заговора?
— Вот и я, если честно, об этом думаю, — цыкнул уголком рта Баль, — я ведь до начала боя был уверен, что на убой идём. Да и вступление в сражение в кильватерном строю ничего хорошего не сулило. А потом, когда Рожественский разгадал манёвр Того с обхватом головы и вправо пошёл, показалось, будто всё не зря. Да ведь у нас и орудий больше было, и калибров крупных! Эх... — капитан махнул рукой и крепко затянулся трубкой. Щеки его втянулись, а лицо запылало алым отсветом затлевшего табака. — Если бы не пироксилин этот ваш, Александр Никанорович, разнесли бы мы и «Микасу», и всех остальных макак. Я как будто разрываюсь от этого всего. С одной стороны всё указывает на предательство Рожественского, а с другой кажется, что просто не свезло. С самого начала войны не везло! Ну посудите сами, господа! — Баль перехватил трубку левой рукой, а правой глухо ударил по стволу сосны. — Назначили командовать флотом самого Макарова. Макарова! — Потряс трубкой Баль, — лучшего флотоводца Империи! И что? Его «Петропавловск» подорвался на единственной дрейфующей мине! Вы понимаете, господа?! Это как должно было не повезти, чтобы наткнутся на одну единственную японскую мину?! Да ещё так, что корабль просто разнесло, и он потонул за полторы минуты! — последние слова Баль уже выплюнул, израсходовав весь воздух в лёгких. — Шестьсот пятьдесят человек, — отдышавшись, продолжил капитан, — за полторы минуты. И адмирал вместе с ними.
Компания замолчала, и лишь сухой треск хвороста в костре беспристрастно надламывал тишину хлестким, точно выстрелы из винтовки, щелчками. Надеин поджал губы и, сломав истлевший с тонкого конца дубец, бросил половинки в огонь.
— Такова была воля божья, — задумчиво пробасил Назарий. — Пути всевышнего неисповедимы.
— Тогда твой бог, — вспылил Баль, — имеет жёлтую рожу и раскосые глаза! Иначе, я не знаю, как объяснить, что адмирал Того стоял на мостике в полный рост при нашем обстреле, и ни один осколок его не задел. Я в бинокль его видел как тебя сейчас! А в нашу рубку залетел снаряд сквозь смотровую щель и убил всех! Всё командование эскадрой! Это как святым писанием объяснить?!
— Всех, кроме Рожественского, — уточнил Надеин.
— Вы не в себе, Владимир Митрофанович, — добродушно улыбнулся Назарий, — это недуг в вас беса дразнит. А Зиновий Петрович, если он и вправду предал помазанника божьего, батюшку нашего Николая Александровича, примет заслуженную кару на свою грешную голову. А может уже и принял.
— Его грешную голову, — вздохнул Надеин, — я меньше суток назад перебинтовывал. И хочу вам сказать, святой отец, что люди с такими ранениями не живут. Зиновию Петровичу осколок рассёк висок от глаза до затылка. По всем законам анатомии он не должен был стоять передо мной, а он стоял. Если это и было ваше чудо, то Рожественский, наверное, святой.
— Не богохульствуйте, Александр Никанорович, — обиженно пробормотал Назарий, — бог всё видит и на каждого из нас у него свои планы.
— Тогда ответьте на такой вопрос, — прищурился Надеин, — какие планы были у вашего бога на экипаж «Осляби»? Всех их потопить? Так может Владимир Митрофанович прав, и ваш бог больше японец, чем русский?
— А адмирал Фелькерзам?! — вновь вспыхнул Баль, — именно он должен был принять командование эскадрой после Рожественского!
— А что, адмирал Фелькерзам? — переспросил Свербеев.
— А то! — снова ткнул мундштуком в сторону лейтенанта Баль, — что он заболел и умер за три дня до сражения. Его тайно положили в бочку и запаяли, чтобы команда не знала. Поэтому после ранения Рожественского командование перешло неопытному Небогатову. Что было дальше мы все могли наблюдать!
Назарий вздохнул и, прикрыв веки, помотал головой.
— Нам не дано понять замыслов божьих, — уверенным голосом произнёс он, будто на проповеди, — всё, что случается, нужно благодарно принимать и благодарить господа.
— Господи! — Надеин задрал голову к небу и, глядя на тусклые далёкие звёзды, прокричал: — спасибо тебе за смерть наших товарищей, за погубленную эскадру, за отсыревший пироксилин!
— И за глухаря поблагодари, — подсказал Баль.
— Да, и за глухаря спасибо! — с улыбкой закончил Надеин.
— Зря вы так, Александр Никанорович, — Свербеев поджал губы и нервно пошевелил усами, — верить или нет, дело каждого. Вы бы лучше порадовались нашему спасению.
— Всё хаос и случайность, — Надеин сцепил пальцы замком и подпёр подбородок. Взгляд его пусто устремился куда-то вдаль, сквозь огонь костра, к чёрному горизонту на краю моря. — А вера заканчивается там, где начинается вскрытие, — пробормотал он. — Знаете, святой отец, я вскрывал много человеческих тел. Видел почки, лёгкие, кишки, сердце... Души я там не увидел. Где же она прячется?
— Душа не прячется, — вздохнул Назарий, — это мы прячемся от неё, заглушая голос совести. Но на Страшном Суде она предстанет перед Богом. Ищи её не в теле, а в чистоте помыслов, ибо Царство Божие внутрь вас есть.
— А когда этот суд божий? — хмыкнул Надеин. — Ни разу не слышал, чтобы человек звал бога в минуты сильной боли или последней агонии. Единственное слово, звучащее в такие моменты — слово «мама». Ни «Господи», ни «Иисус», а просто «мама». Вот и весь суд до последней копейки. Нет никакой души! Моё убеждение здесь железно! А вера, лишь способ оправдать свою слабость.
— А я верю, что даже в самых темных уголках души есть искра света, — легко и как будто снисходительно ответил Назарий, — и эта искра духовность. И даже если вы, Александр Никанорович, её не ощущаете, она есть. В этом и есть надежда, в этом и есть спасение.
— В этом и есть занудство, — в тон Назарию добавил Надеин.
— Вы неправы, Александр Никанорович! — помотал головой Свербеев. — Православие, самодержавие и народность. Вот три кита государства российского. Выдерни что-то одно, и рухнет вся конструкция. Во всём троица должна быть, как самая надёжная система. Вы человек умный, образованный, говорите красиво. Ладно мы, офицеры, а вот Ашветия с Гавриловым послушают вас и в боге разуверятся. Все крещёные, православные, незачем такие речи произносить, да ещё на краю света, вдали от родной земли, от храмов и церквей.
— Спасибо, Сергей Дмитриевич, — Назарий приосанился, почувствовав поддержку, и положил широкую ладонь на плечо Свербееву, — без веры в человеке зло поселяется и точит его изнутри.
— Изнутри нас могут точить только гельминты, — зло прищурился Надеин, — А вас, святой отец, ещё и короед. По той причине, что вы деревянный в вопросе диалектики. А вы, Сергей Дмитриевич, на своих трёх китах уплывёте, разве что, в невежество.
— Владимир Митрофанович, а вы чего молчите? — Свербеев повернулся к Балю и всмотрелся в его фигуру возле ствола сосны. Глаза несколько секунд привыкали к темноте после света костра, а потом лейтенант увидел, что Баль уронил голову на грудь и мерно посапывает, сжимая в руке потухшую трубку.
— Заснул, — констатировал Надеин, — ну, оно и к лучшему. Пусть рана отдохнёт от его активности. Вы уж, господа, меня простите... — пожевал губами врач, — вспылил. В качестве извинения заступлю этой ночью на дежурство, а вы укладывайтесь.
— Вот тут не согласен! — решительно помотал головой Назарий, — я дров не колол, воды не носил, печь не топил, стало быть, и дежурить мне. Заодно и помолюсь.
— Ну, как хотите, — бросил в ответ Надеин, — следите тогда за костром.
— И за морем наблюдайте, — Свербеев неожиданно для себя широко зевнул и вдруг почувствовал, насколько устал за этот бесконечный день. Ватно заныли плечи, засаднили мозоли на ладонях, натёртые вёслами, а голова налилась пудовой тяжестью. Накал спора начал растворяться, уступая место сонной ломоте.
— Вот вы, благородия, чудно говорить умеете, — улыбнулся краем рта Гаврилов, дождавшись когда Надеин отошёл в заросли, — вроде и по-русски, а я ничего не понял.
— А я понял только то, что Александр Никанорович на жизнь обиженный, — вполголоса произнёс Ашветия, — всё из-за музыки, так ведь, Сергей Дмитриевич?
— Всё от большого ума, — ответил Свербеев, — думать нужно меньше, а действовать больше, тогда и жить легче будет.
— Это точно, — покивал Гаврилов, — а ещё лучше как Чух: оглохнуть и не слышать ничего.
— Живое олицетворение русского народа! — насмешливо подхватил бесшумно вернувшийся врач, — если ничего не слышать, то ничего, стало быть, и не происходит. Но хватит на сегодня споров, давайте ко сну отходить.
Спустя какие-то четверть часа весь отряд, за исключением иеромонаха Назария, бесшумно читающего молитву перед костром, уже находился в тесных объятиях Морфея, а капитан Баль ещё и морфия. Мерное сопение команды нарушалось лишь редким потрескиванием хвороста в огне костра. Давно уже выползла жёлтая луна, а ночное небо высыпало на свою бескрайнюю чёрную простыню множество холодных колючих звёзд.
Баль проснулся после полуночи. Его как будто тронула за плечо невидимая рука, и капитан вздрогнул спросонья, дёрнулся всем телом и открыл глаза. Перед затуманенным взором медленными кометами, оставляя за собой мерцающие хвосты, поползли звёзды. Луна осталась на месте, но виделась будто в отражении старого зеркала. Во всём теле ощущалась лёгкость и приятная истома, рана совсем на беспокоила, и Баль с облегчением вдохнул влажный морской воздух. Пахло солью и смолой. Сосны слегка качались от слабого ветра, гулко пощёлкивали где-то в глубине чащи и шептали что-то неразличимое.
Внезапно один ствол наклонился и переломился где-то чуть выше середины. Баль прищурил глаза и всмотрелся в темноту, ожидая, что вот сейчас обломок сосны рухнет вниз, обламывая тонкие ветви и сучья соседних деревьев. Но к удивлению капитана, обломок не только не упал, но и напротив — приподнял нижнюю часть сосны и, точно рука шахматиста, несущая над доской ферзя, медленно переставил её на добрый десяток метров вперёд. Не веря своим глазам, Баль приподнялся на локтях и опёрся спиной о ствол. Сердце застучало, словно паровая машина в недрах эскадренного крейсера, и в глазах тут же добавилось чёткости. Чаща снова шевельнулась, и на этот раз сразу несколько сосен переступили с места на место. Баль тряхнул головой и посмотрел на Назария. Монах стоял у костра и тихонько шептал молитву, то и дело крестясь и отбивая почтительные лёгкие поклоны. Он явно ничего такого не видел. Вот, снова три дерева шагнули вперёд, и тут капитан рассмотрел движение в самых кронах сосен — что-то двигалось там, вверху. Прикрывшись ладонью от света костра, Баль вперил напряжённый взгляд в вершины деревьев. Мягкий лунный свет словно ножницами вырезал четкие контуры ветвей, усеянных длинными иглами, корявые обломанные сучья и... Что-то бледное и червеобразное переваливалось среди крон. Толстое кольчатое тело податливо опиралось на сосны... «Нет это не сосны, это его конечности!» — пронеслось в воспалённом сознании капитана. Нечто, похожее на личинку майского жука (таких Баль копал в детстве перед походом на рыбалку), медленно и бесшумно шло по сосновому лесу. Студенистое тело бледно лоснилось в свете луны, а длинные лапы-сосны шагали, не издавая ни звука.
Баль дрожащей ладонью вынул из кобуры наган и навёл на существо. Щёлкнул курок. Ствол гулял перед глазами, провожая мягкое перемещение твари. Внезапно движение ног остановилось, и на капитана посмотрел один единственный глаз, расположенный в передней части туловища. Лишенный зрачка, радужки да и вообще всего, присущего глазу живого существа, он чернел беспроглядной тьмой, натянутой на выпуклую полусферу глазного яблока существа. По бледным кольцам червеобразного тела пробежала судорога, и в его нижней части с плотоядным чавканьем разверзлась усеянная жёлтыми клыками пасть. Её половинки потянули за собой вязкие нити слизи, и часть их тягучими каплями шмякнулись на землю. Несколько повисло на ветвях и длинно растянулось до самого низа.
— Ты кто? — усталым старческим голосом, надтреснутым, словно глотка существа состояла из тонких сухих веток, донеслось из пасти.
— Я... — Баль на мгновение растерялся и коротким кашлем прочистил вмиг пересохшее горло, — Баль Владимир Митрофанович, — нашёлся наконец он, — а ты?
— А я наоборот, Лабь Митрофан Владимирович, — ответило существо, — я живу под землёй. Пойдешь со мной?
— Зачем? — голос Баля сорвался и задрожал. Капитан не успел ответить. Раздался вязкий щелчок, и пасть монстра сомкнулась, разбросав в воздухе дрожащие нити слюны. Вместо слов из его глотки вырвался низкий гудящий звук, будто где-то в глубине пещеры застонал великан, и существо наклонилось над Балем.
«Ты не понял вопроса», — прошелестели сосны.
Баль почувствовал, как земля под ним дрогнула. Из-под слоя хвои и мха вынырнули бледные, похожие на корни пальцы и обхватили его лодыжки. Холод пробрался выше колен, превращая мышцы в свинцовые слитки.
Назарий наконец обернулся.
— Владимир Митрофанович? — монах щурился в темноту, но его взгляд пронизывал чудище насквозь, будто перед ним был лишь туман. — Вам дурно?
Баль хотел крикнуть, но язык прилип к нёбу. Существо тем временем действительно превратилось в густой туман и медленно расползалось на рваные дымчатые космы. Собрав волю в кулак, капитан выдавил:
— Отец Назарий… Вы сейчас ничего не видели?
Монах перекрестился:
— Видел. Луна сегодня странная. Как будто сквозь дым видна… — Назарий нахмурился и приложил широкую ладонь ко лбу капитана.
Баль поднял глаза. На небе жёлтым шрамом на чёрном покрове висел серп месяца, вот только его золотые рога смотрели вниз, точно перевёрнутая подкова.
— Такое бывает? — пробормотал Баль.
— Чудны дела господни, — Назарий поднял глаза к небу и медленно перекрестился, — спите, Владимир Митрофанович, вам отдыхать нужно.
И Баль заснул. На этот раз без сновидений, провалившись без остатка в тьму забвения до самого утра.