Эльридан сидел в своём кабинете, утопая в полумраке, где единственным источником света служил дрожащий огонёк свечи, отбрасывающий причудливые тени на стены, покрытые старыми картами, схемами ритуалов и записями, что уместились бы разве что в памяти самой магии. Перед ним лежали древние хроники, тяжёлые, пропахшие временем, с листами, шершавыми как высохшая кожа дракона. Он вновь и вновь перелистывал страницы, охваченные запахом пыли, надежды и забвения, ища в них следы Дней Печали — тех катастрофических времён, отголоски которых всё ещё звенели в ткани мира, как дрожь в отзвуке гонга.
Он искал Падших — магов, чья сущность была утрачена, перерождена в нечто чуждое. Он цеплялся за каждый намёк, за каждый срез воспоминания, в которых могла бы таиться разгадка. Как теряется маг? Где проходит грань, за которой он исчезает — не телом, а душой, смыслом, сутью? И возможно ли вернуть то, что кажется растворённым навсегда, подобно чернилам, растёкшимся в бездонной воде?
Последние дни он без устали — без сна, без отдыха — пытался вернуть сознание Мириэль. Он и другие маги прикладывали всё, что им было доступно, но снова и снова они встречали то, чего никто из них не ожидал: пустоту. Абсолютную, звенящую пустоту, словно мир там обрывался. Магия доходила до некоей черты, как палец, ощупывающий границу между стеклом и пустотой, и за этой чертой не было ничего. Ни боли, ни искажения, ни тьмы — даже тьма требует существования, чтобы быть. А здесь не было даже основы, на которой могла бы родиться тьма.
Эта пустота пугала. Она была не просто пустой — она была отсутствием самого бытия, как если бы пространство было вычеркнуто из замысла Творения. Не провал, не зияние, не бездна, а полное, абсолютное «не-состояние». Пространство — казалось бы, неоспоримая данность мира — оказалось иллюзией, картиной на хрупкой мембране магии. И в этом месте картина не просто рвалась — она исчезала, как если бы её никогда и не было.
Маги, исследующие сознание Мириэль, говорили, что их сила словно отскакивает от невидимой поверхности, за которой ничто не откликается, как если бы тень пыталась прикоснуться к другой тени. Это выбивало Эльридана из привычной парадигмы. В его сложной, выверенной картине мира не было места подобному феномену. Там, где должна была быть хоть мельчайшая частица души, искра, сгусток магического резонанса, — не было ничего.
И именно это «ничего» не давало ему покоя. Не было даже за что ухватиться — не было щелочки, сквозь которую могла бы проникнуть мысль. Он чувствовал себя, как птица, бьющаяся в стекло, не понимающая, почему мир перед ней недосягаем. Его разум вгрызался в хроники, в воспоминания, в собственные сомнения, но не находил ответа. Только глухой, недосягаемый холод той пустоты, что смотрела на него из Мириэль, как безликое око богов, забывших о сострадании.
Размышления Эльридана, тонкие и вязкие, как туман над болотом, были внезапно прерваны звуком — отдалённым, но чётким, как треск льда, предвещающего надвигающийся разлом. Где-то в коридоре, ведущем к его кабинету, раздался поспешный топот, рваный, неуверенный, как шаги тех, кто нёс тревожные вести и сам ещё не до конца осознал весь их вес.
Инстинктивно, как корабельщик, ощутивший перемену ветра, Эльридан активировал ментальное зрение, чтобы скользнуть вниманием по защитным чарам Академии. Магическая ткань казалась спокойной, гладкой и неподвижной, как озеро в безветренную ночь. Ни один из сигналов тревоги не дрогнул, ни один шепот магии не предвещал беды. Это несоответствие насторожило его больше, чем сам шум.
Он отозвал защиту с двери — заклинание послушно рассыпалось, как тающий иней, и в этот же миг внутрь, сбивая дыхание, ворвались Селестин и Кираэль. Их мантии были взъерошены ветром, лица бледны, глаза широко раскрыты, как у тех, кто соприкоснулся с невозможным.
Селестин, одна из тех, кто держал барьер библиотеки, казалась раздавленной, словно из неё вырвали нечто важное и оставили лишь оболочку. За её плечами стоял Кираэль — сдержанный, но в глазах его плескалась безмолвная паника. Оба были назначены охранять барьер, и по уставу Академии покинуть пост могли только в случае чрезвычайной, предельной угрозы. Их появление значило, что произошло нечто, что переворачивало представление о защищённости самого сердца Академии.
Селестин открыла рот, будто собираясь заговорить сразу, но слова застряли в горле, как будто сама магия языка отказывалась подчиняться. Она сделала шаг вперёд, и её лицо — усталое, исчерпанное — вздрогнуло, как тонкая ткань, тронутая ветром. Несколько мгновений она лишь тяжело дышала, грудь её поднималась и опускалась в судорожном ритме, глаза блестели от сдерживаемых слёз.
— Моя энергия... — наконец выдавила она, голос дрожал, будто натянутая струна. — Она исчезла. Растворилась. Я… я не почувствовала, как это произошло. Словно… кто-то вынул её из меня, как стержень из основания башни. Всё, что придавало барьеру устойчивость, силу, непоколебимость — исчезло. А я даже не ощутила боли. Только… пустоту. Опустошение, которое нельзя измерить.
Она замолчала, тяжело сглотнув. Губы её дрожали, будто от холода, но это был не обычный холод — это была внутренняя мерзлота, оставшаяся после внезапного исчезновения магической связи, как если бы выдернули корень из земли, а почва не успела осознать потерю.
— Я… я пыталась понять, что произошло, — продолжила Селестин, уже немного тверже, но с тем же надрывом в голосе. — Но всё вокруг меня стало чужим. Я смотрела на барьер, и он... больше не был моим. Он стал чужим, он исчезал, как сон, который забываешь сразу после пробуждения. Барьер, который я держала, который знал меня, чувствовал меня, вдруг отвернулся. Он… стал как зеркало, у которого забрали отражение. И я — осталась одна, без связи, без ответа.
С её плеч словно сползло невидимое покрывало, оставив тело обнажённым перед бурей. Она не смотрела на Эльридана, не искала одобрения или поддержки. Она просто говорила, как человек, потерявший опору и до конца ещё не осознавший всей глубины падения.
Кираэль заговорил резко, сдержанно, но в его голосе чувствовалась внутренняя дрожь, как в струне, натянутой до предела:
— Это произошло… внезапно. В самом сердце дежурства. Я почувствовал, как дрогнула ткань барьера, но не от удара, не от заклятия... а как вода, в которую опустили палец, не оставляя ни круга, ни всплеска. Этот... маг — если это действительно был маг — прошёл сквозь барьер, как тень сквозь свет. Он не разрушил его. Он не пробил. Он просто... оказался по ту сторону.
Он замолчал, сглотнув, будто слова тянулись из него с усилием, как кровь из старой раны:
— Барьер... не увидел его. Словно для магии он не существовал. Ни одна из линий, ни один контур, ни одна охранная нить не среагировали. Я попытался наложить слежение, призвать отклик — но это было всё равно что кричать в абсолютной пустоте. Он... не просто был невидим. Он был как дыра в самой магии. Как отсутствие места в пространстве.
Он взглянул на Эльридана, глаза его метались, как у человека, который впервые увидел рассвет вверх ногами.
— Мы не смогли понять, кто он. Не было ауры, не было следа, не было даже искажения. Он словно был ошибкой в самом заклинании мира. Наши силы, наши попытки коснуться его — отскакивали, рассыпались, исчезали, как лёд на ладони. Мы можем только предполагать, что это был маг… но это предположение само по себе пугает.
Он сделал паузу, будто в попытке подобрать слово для невозможного:
— После того как он прошёл сквозь барьер, в том месте, где он прошёл, образовалась дыра. Не разлом, не трещина — а пустота. Она не сияла, не пылала — она просто была. И медленно… как вода в стеклянной чаше, начинающей трескаться, эта пустота начала разрастаться. Барьер растворялся, не разлетаясь — исчезая. Словно его сдувал тихий, ледяной ветер, которого никто не чувствовал.
Селестин внезапно прервала Кираэля, словно слова вырывались из неё быстрее, чем она могла их осмыслить. Её голос стал высоким, пронзительным, полным эмоционального напряжения, как если бы на её горло давил неведомый страх. Глаза её блестели, дыхание сбилось, а руки подрагивали, будто она только что выбралась из ледяной воды.
— Элинор… — произнесла она, почти срываясь на крик. — Она вышла… после того как барьер исчез. Мы… мы увидели её! Мы почувствовали её, но... это была не она. Или не совсем она. Её форма... её структура... она будто искажённое отражение в кривом зеркале. Словно ты видишь мага, но не до конца. Не целиком. Как будто в ней магия только наполовину. Или будто её переписали, но забыли половину символов.
Селестин судорожно втянула воздух, пытаясь собраться, но слова лились потоком, без фильтра, без порядка.
— Мы... пытались её остановить. Все вместе. Сразу. Мы слили свои заклинания в единый узел, как нас учили в Архиве. Мы вложили туда всё, что могли, всё, чему нас учили. Но она... — голос дрогнул, и на миг в нём мелькнула детская беспомощность. — Она просто... отразила всё. Как если бы мы были первокурсниками. Нет, даже не так. Словно мы играли в магов. Она отбросила нас силой, от которой у меня до сих пор ноют кости. Как будто не магия столкнулась с магией, а целый мир решил отвергнуть наш.
Она снова замолчала, хватая ртом воздух, будто выныривая из глубин, в которых не хватало не только воздуха, но и самого права на дыхание. Грудь её тяжело вздымалась, а на лбу выступили капли пота, словно каждое воспоминание об этом моменте отзывалось в теле болью и усталостью, глубже физической.
Кираэль продолжил, но его голос теперь звучал тише, приглушённее, будто он сам ещё не до конца верил в то, что говорит:
— Но... Элинор... она не атаковала нас. Ни одного жеста вражды. Ни взгляда, полного гнева. Она просто пошла — тихо, уверенно, как будто знала путь ещё до того, как его увидела. В сторону гор. И... исчезла. Растворилась. Не в буквальном смысле, конечно, но словно лес сам её скрыл, обнял, укрыл, как мать, укрывающая ребёнка от грозы. Мы бросились за ней, не раздумывая — как по команде, как если бы нас вели не разум и долг, а нечто большее. Но даже следа не осталось. Ни пятна ауры, ни проблеска магии, ни вибрации в ткани пространства. Пусто. Так, будто она никогда там не была.
Он замолчал, и в тишине, повисшей в кабинете, слова его растекались эхом, как круги на чёрной глади пруда.
Селестин, будто не в силах сдерживаться, вспыхнула — её голос сорвался с губ срывающимся криком, словно внутреннее напряжение нашло наконец выход:
— Барьер пал! — вскрикнула она, шагнув вперёд, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Эльридан... ты понимаешь, барьер пропал! Не сломался, не ослаб — он исчез, как если бы его вытерли из реальности. Это... невозможно! Нет мага, не должно быть мага, способного на такое.
Она резко выдохнула, взгляд её метался, и слова полились, как прорванная плотина:
— Тот, кто прошёл через него... он даже не замедлил шаг! Даже не посмотрел в нашу сторону! Словно шёл сквозь туман. Ни заклинаний, ни ритуалов. Ни единой вспышки магии. Он не разрушил барьер — он просто прошёл, как если бы тот никогда не существовал. Как если бы он сам был вне магии, вне пространства, вне закона мира!
Её голос дрожал, но в нём уже звучал не страх, а гнев — гнев бессилия, гнев мага, столкнувшегося с чем-то, чего нельзя объяснить, разобрать, покорить.
В кабинет, словно вихрь, внёсся Мелодиус — его мантия развевалась, как знамя на ветру, а в руках он держал аккуратно упакованные склянки с эликсирами. Стекло тихо звенело в его пальцах, отзываясь на магическое напряжение, витавшее в комнате. Он не задавал вопросов — лицо его было сосредоточенным, но мягким, как у целителя, видевшего слишком много боли.
Эльридан, сидевший в тени, всё ещё не проронил ни слова. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, словно высеченным из мрамора, не выдавая ни малейшего признака тревоги или волнения. Он наблюдал, слушал, впитывал, как губка, но ни одно движение не выдало того, что внутри него бушует буря. Словно перед ним рассказывали не о сломе реальности, а о перечне обычных хозяйственных дел в Академии. Кивком головы — едва заметным, почти незримым — он позволил Мелодиусу приступить к помощи магам.
Мелодиус подошёл к Селестин и Кираэлю медленно, с грацией и сосредоточенностью, словно не просто лечил, а вплетал их души обратно в ткань мира. В его руках склянки звенели еле уловимо, как музыкальные колокольчики в храме древнего бога, забывшего про время. Он склонился над Селестин, и, мягко коснувшись её плеча, начал вливать капли эликсира, словно впуская в неё саму суть гармонии.
Его пальцы двигались с такой точностью, будто он читал невидимый свиток, на котором были записаны не просто рецепты исцеления, а песни самой магии. Каждое движение было отмерено, как мазок кисти на иконе: трепетное, значимое, и одновременно лишённое суеты. Линии его рук, плавные и уверенные, напоминали движение пера в прозрачной воде, оставляющего за собой едва различимую рябь.
Как только капли коснулись кожи магов, тонкий свет разлился по ним, как россыпь звёзд на чёрном бархате. Свечение не было ярким — оно было мягким, как воспоминание о добре, как прикосновение матери в детстве. Оно струилось по их телам, проникая вглубь, вплетаясь в каждый нерв, в каждый обожжённый магией сосуд. Маги вздрогнули — не от боли, а от ощущения, что в них снова начало течь что-то большее, чем сила. Что-то, что они почти забыли — покой.
Зелья вливались в их истощённые ауры, как благословенный дождь в иссушённую землю, и будто пробуждали в ней спящие семена. Цвет лиц начал меняться, линии боли на лбах расправлялись, дыхание выравнивалось, а в глазах вновь начали проступать отблески осознанности, как огоньки надежды в окнах осаждённого города.
Мелодиус не произнёс ни слова. Он работал, как тишина работает внутри часов, — незаметно, но жизненно необходимо. С каждым его прикосновением убывала не только усталость, но и ужас, пережитый ими — превращаясь в далёкое эхо, теряющееся за гранью разума.
Тем временем Эльридан, словно ускользая от окружающей действительности, погрузился в размышления, ставшие частью его дыхания. Он приблизился к магическим индикаторам, встроенным в саму ткань стен — хрупким, как лепестки лунного цветка, и чувствительным, как перо, лежащее на воде. Эти артефакты были не просто инструментами: они были продолжением восприятия мага, зрением, слухом, обонянием мира магии. Внутри каждого кристалла таилась сложнейшая структура — целый вселенский хоровод из фрактальных узоров, словно снежинки, не рождённые зимой, а выведенные на свет магической мыслью, словно зародыши новых реальностей, застывшие в гранях.
Он коснулся одного из них кончиками пальцев, осторожно, будто касался сердца спящего зверя, и по узору прошёлся отклик — тонкий, как тень дыхания на холодном зеркале, словно душа магии чуть вздохнула в ответ. В обычной ситуации кристаллы бы отозвались: они должны были вспыхнуть, будто рассвет прорывается сквозь ночное небо, задрожать, как натянутая струна, по которой прошёл смычок великого музыканта. Их свет должен был взорваться — не вспышкой, но песней света, раскрывающей тайну нарушенной гармонии.
Это было бы... это должно было быть. Хоть что-то. Любой знак. Но...
Но не произошло ничего.
Пустота.
Кристаллы оставались мертвы. Их свет был тусклым и равнодушным, будто затопленные глаза древних идолов, давно забытых своими последователями. Свет не дрожал, не танцевал. Он был неподвижен, как взгляд статуи, не знающей, что такое жизнь. Даже когда магия Эльридана — сильная, проверенная временем, привычная к тому, чтобы вызывать отзыв — коснулась их, они остались глухи. Он чувствовал себя, будто говорит с призраком зеркала, которое больше не знает его лица.
Он шагал от одного индикатора к другому, пальцы скользили по их граням, глаза искали хоть слабое мерцание, любую вибрацию, как путник, ищущий звезду в затянутом пепельным саваном небе. Каждая его мысль, каждая капля воли уходила внутрь этих конструкций, но всё возвращалось к нему пустым эхом, как молитва, произнесённая в зале без потолка, где даже воздух не способен отозваться.
Это было не просто молчание — это было отторжение. Пространство не просто не откликалось — оно как будто отрицало сам факт, что когда-либо существовало в том месте что-то связанное с барьером. Словно ткань мира была заново перешита, и в этом месте не осталось ни стежка, ни узора. Как если бы сам барьер был вырезан из реальности не ножом, а чужой волей, которая сочла его ошибкой.
Он чувствовал, как от этого молчания начинает болеть где-то глубоко внутри — не тело, не разум, а сама его сущность, как у древнего хрониста, которому вырвали страницу из книги, но память всё ещё помнит, что строка там была. Магические следы не просто исчезли — они были выжжены, вытесаны до основания, как пепел, рассыпавшийся прежде, чем успел осесть. И не осталось даже тени этого пепла — только знание, что он когда-то был.
И это знание пугало. Больше любого вторжения, любого разрушения, потому что даже руины несут в себе отпечаток формы. Здесь же не было ни формы, ни основания. Только пустота, не как отсутствие, а как запрет на существование. Как зеркало, решившее больше не отражать. Как мир, отвернувшийся от самого себя и сказавший: «Здесь ничего не было. Здесь никогда ничего не будет.»
Эта тишина пугала Эльридана больше, чем любой вопль, любая вспышка. Потому что даже пустота говорит о чём-то. Даже разрушение — это след. Но сейчас не было ни разрушения, ни пустоты. Было полное отсутствие самого понятия «след». Как если бы он стоял перед зеркалом, которое отказалось его отражать. Как если бы мир отвернулся от самого себя.