Много лет тянулась та война, и в её круговерти чего только не случалось: душа не раз норовила покинуть бренное тело. Но день накануне Дня независимости, 5 декабря 1941 года, когда мы брали Медвежьегорск, стал для меня таким пережитым, что его не вытравить из памяти до конца дней. Доктор в Марийской больнице потом сказал, что моё выживание – это, мол, дело миллиметров, чистое чудо.
Я только-только вернулся в свою часть после ранения, полученного при штурме Анислинна (Петрозаводска), и тут на носу Медвежьегорск. Наш батальон, скрипя зубами от мороза, на велосипедах отмахал больше ста пятидесяти вёрст к западу от города, в суровую зимнюю глушь.
Пехота там уже который день билась, пытаясь пробить вражеские позиции, но те держались крепко, как камень. Усталые бойцы даже начали верить, что хоть два «Лагуса» приди, а русские линии не дрогнут – мол, егеря только хлеб жрут, а толку мало.
Но вот на сцену выкатились наши танки, и это было как лекарство для души. Увидев их, солдаты, что грелись у обочины, повеселели, особливо когда заметили среди машин самые тяжёлые «почтовые поезда», как их у нас, танкистов, прозывали.
Ночь на 5 декабря провели в палатках. Высовывать нос наружу не тянуло: тридцать градусов мороза, звёздное небо – верный знак, что завтра будет тяжёлый день. Все знали, что утром егерям снова придётся доказывать свою удаль. Проложим ли мы «лыжню» к Медвежьегорску, или враг окажется крепче, чем мы привыкли? Вопрос этот не особо обсуждали, но и в сторонке не оставляли.
Когда в палатке всё затихло, и только храп доносился из углов, в тусклом свете печки вдруг послышались шаги снаружи. У входа раздался голос: «Где командир взвода?» – «Здесь», – отозвался я, приподнимаясь. Посыльный сунул мне записку и поспешил к следующей палатке. В записке вызывали командиров взводов на совещание к начальнику 1-й роты, лейтенанту Ринтале.
В назначенное время все были на месте. Нам рассказали о завтрашнем наступлении. 1-й егерский полк начнёт атаку на Медвежьегорск в семь утра. По главной дороге пойдёт 3-й батальон, а наша 1-я рота – в авангарде. Мой 2-й взвод слева, взвод Инкинена справа. Задача – под покровом темноты подобраться как можно ближе к врагу. Артиллерии на первых порах не будет. Получив приказы, командиры разошлись по палаткам. Я решил не будить своих ребят, спящих сладким сном, – вахмистр получил приказ поднять всех вовремя.
Утро прошло по обычному распорядку: подъём, проверка амуниции, и вот мы уже готовы выдвигаться на исходные позиции. Велосипеды пришлось оставить за мостом через Кумсайоки – ясно же, что на колёсах в бой не поскачешь.
Рота заняла позиции, ожидая часа «Ч». В темноте впереди мало что можно было разглядеть. Местность казалась открытой, пугающе голой, с редкими буграми, что давали хоть какое-то укрытие. Вражеские позиции, как знали, были выше, на холмах, и днём они могли бы без труда «посолить» нас, барахтающихся по колено в снегу.
Последние минуты перед атакой тянулись мучительно. Я два месяца не был в бою, и это, видать, сказывалось: лица у ребят были напряжённее обычного, а в глазах – тревога. После Анислинна я уже не верил, что меня не заденет пуля, и все понимали: пока мы не сломаем оборону, потери неизбежны. Но кому суждено – пуля рассудит, не гадания.
Чтобы не сидеть без дела, я пошёл потолковать с другом, командиром 1-го взвода, прапорщиком Эйно Инкиненом. Он был закалённый вояка, прошёл Зимнюю войну, повоевал на Восточном фронте в Германии, а теперь дрался в нашей 1-й роте. Жаль, судьба его настигла позже, в 44-м, под Кивеннапой, почти на родной земле. Я видел его за миг до гибели – ухо в крови, а на мой вопрос, не перевязать ли, он отмахнулся: «Некогда, мы на своей земле бьёмся, и бьёмся до чёрта!»
Ровно в семь атака началась. Словно пружина разжалась – напряжение спало, и егеря рванули вперёд, готовые к самой лютой схватке, где пощады не просят и не дают.
Впереди встали проволочные заграждения, да ещё с минами – враг знал своё дело. Но медлить нельзя, надо идти вперёд, и быстро, не разглядывая каждый шаг. И всё же – бах! – взрыв, и тут же крики: «Помогите!» Санитары кинулись к раненым, а взрывы и вопли неслись со всех сторон. Работы у них хватало. Первых пострадавших уже тащили назад – у одного нога в кровавой повязке.
«Плохо дело?» – спросил я санитара. «От щиколотки вниз – всё, конец», – мрачно ответил он.
А где же обещанные «почтовые поезда» и танки? Враг уже очнулся, мины рвались, пули свистели, разрывные щелкали вокруг. «Пора бы танкам поддать жару, а то мы тут как на блюдечке», – пробормотал кто-то. И впрямь, восторга мало. Танки, видать, возились с минами и бункерами на дороге.
Но раз перед нами не было сильного отпора, мы двинулись дальше. Каждую секунду ждали, что враг откроет огонь на полную. Стреляли, конечно, но не так яростно, как опасались. Мы продвигались, и вдруг – бац! – взрыв. Я очнулся на земле, шея и плечи болели, голова кружилась. Ребята и санитар столпились вокруг. Попытался встать – ноги подкашивались, будто у цирковой куклы. Вспомнил про гранату, что была в руке, – где она? Ребята сказали, что целёхонька.
«Рвануло?» – спросил я у санитара, что возился с бинтами. «Нет, – говорит, – а то бы мы тебя уже не перевязывали». Сунул мне какую-то пилюлю и продолжил: «Ничего страшного, пуля прошла через шею, выходная дырка, правда, некрасивая. А вот товарищу твоему хуже».
Я поднялся, но ноги дрожали. Силы потихоньку возвращались. Подошёл командир роты, я доложил, что случилось, пожелал всем удачи и решил, что до медсанбата доберусь сам.
Бункеры остались позади, а навстречу шли егеря 1-го взвода. Танки с грохотом ползли вперёд. Я ухмыльнулся Инкинену: «Вот так вот вышло». Он только головой покачал и пошёл дальше.
Добрался до медсанбата, а там – сущий ад. Палата полна раненых, кого-то несут на носилках, кого-то – уже «холодным». Посреди комнаты – парень с простреленной грудью, хрипит, без сознания, пена с кровью у рта. Сестра вытирает, а солдаты отводят глаза. Привезли ещё одного – унтер, нога от мины в кашу. Он стиснул зубы, вцепился в носилки, но ни звука. Мои раны на этом фоне казались пустяком.
Через пару часов меня осмотрел врач. Рядом лежал боец, что жаловался на слабый шум в ушах. Сестра что-то делала, а потом тихо сказала: «Его мучения кончились». Я только вздохнул – что ещё сделаешь?
На Сортавалу погрузили в санитарный поезд, и дела пошли на лад. А в Хельсинки, когда девушки из «Лотты» поднесли горячего соку, мои «геройские» царапины на шее уже казались мелочью.
Вражеские линии под Медвежьегорском, к удивлению, прорвали довольно легко. Ничто не мешало егерям и танкам рвануть вперёд с полной силой. К десяти утра бой уже гремел в самом городе, а на следующий день взяли Повенец. Линии там закрепились, хоть и держались с трудом. В январе я вернулся в свою часть. Знакомых лиц поубавилось, но те, кто остался, были готовы выстоять в любых испытаниях.