Глава 1
Глава 13
Белые, стерильные стены больничного коридора казались холодными и безжизненными. Редкие светильники под потолком отбрасывали резкий, неприятный свет. Ясмина сидела на жёстком пластиковом стуле, прислонившись к стене, её плечи дрожали. В её руках всё ещё был телефон, экран которого освещал её бледное лицо. Только что Вадима увезли в палату, и врачи колдовали над ним за закрытыми дверями. Каждая секунда ожидания казалась вечностью.
Она не могла больше оттягивать. Она глубоко вздохнула, собираясь с силами, и набрала номер. Гудки казались оглушительными в этой внезапной тишине. Наконец, раздался голос Людмилы Егоровны, встревоженный, срывавшийся на плач:
— Яся? Где вы? Что случилось? Что с Вадимом?! Ты не брала трубку! Я… я уже не знаю, что и думать!
— Я не знаю, тёть Люд, как сказать… — Ясмина не могла подобрать слов. Горло перехватило, голос дрожал, а слёзы, которые она так усердно сдерживала, грозили хлынуть потоком. Как объяснить, что ее сын, который еще час назад был цел, теперь лежит избитый в больнице? Как сказать, что это произошло из-за неё?
Девушка перезвонила сразу же, как только Вадим был доставлен в больницу и его забрали медики. Ей казалось, что если она промедлит хоть минуту, то Людмила Егоровна сойдёт с ума от тревоги.
— Скажи, как есть, — потребовала тетя Люда, в ее голосе была нескрываемая тревога за сына, но одновременно и стальная решимость узнать правду, какой бы горькой она ни была.
— Вадим… его избили. — Ясмина сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Мы были на станции… И те парни из Караваевки… Они напали… Много их было… Вадим… он их сдерживал, а потом… потом они его повалили…
Она запнулась, вспоминая удар багром, ту ярость, которая наполнила её.
— Врач сначала сказал, что всё плохо, — продолжила Ясмина. – Лицо сильно пострадало, ушибы, сотрясение… Но потом он добавил: «Парень молодой, здоровый – быстро поправится. Кости целы. Полежит пару дней, и всё будет хорошо».
На другом конце провода послышался тяжёлый вздох облегчения, словно Людмила Егоровна задержала дыхание на всё это время.
— Всё понятно, — голос её стал чуть тише, но тревога никуда не ушла. – Ты сейчас там? В больнице?
— Да, я здесь, в больнице, — подтвердила Ясмина. — Подежурю в коридоре. Если что, позвоню. Вдруг очнётся…
— Нечего тебе там дежурить, — резко оборвала её Людмила Егоровна. – Сейчас приедем с Васей, заберём тебя. Да на сыночка взглянем хоть одним глазочком. Я должна его увидеть.
— Да куда вы на ночь глядя? — Ясмина представила себе, как Людмила Егоровна, уставшая, измученная, в спешке будет собираться. — Выспались бы хоть немного.
— А что нам ещё делать? Мы же с отцом теперь глаз не сомкнём. Будем ходить из угла в угол, пока не убедимся, что с ним всё в порядке.
— Мм-м… — протянула Ясмина, ей было неловко, трудно подбирать слова. Чувство вины навалилось на неё с новой силой. — Вы простите, что так вышло… Это всё из-за меня…
— Простить? Тебя? За что? — Людмила Егоровна произнесла это так искренне, что Ясмина не могла понять, то ли та действительно не понимает, то ли просто делает вид. В ее голосе не было ни капли упрека, только недоумение.
— Если бы меня не было… — Ясмина замолчала, ей было стыдно продолжать. Если бы не она, Вадим не пошел бы на станцию, не оказался бы в этом месте в это время.
— Если бы, да кабы, — мягко сказала Людмила Егоровна, словно читая её мысли. В её голосе появилась та же нежность, что была в ней, когда она называла Ясмину «дочкой». — Пути господни неисповедимы, дочка. Раз уж ты нам встретилась, значит так было нужно. Значит, Бог послал нам тебя. Не надо во всём обвинять себя. Я уверена, ты сделала всё, что могла, чтобы помочь Вадиму.
В памяти Ясмины тут же, словно вспышки, всплыли кадры ночного побоища. Отражение фар, отблеск багра, крики, глухие удары, ярость в её собственном сердце, когда она размахивала этим тяжёлым инструментом. Да уж, она сделала, что могла, и даже больше. Она бросилась в драку, не думая о себе, забыв о страхе. И это осознание того, что она действительно спасла его, хоть и стала причиной его травм, давало ей какую-то странную, горькую, но всё же поддержку.
— Может, всё-таки, дождётесь утра? — ещё раз спросила Ясмина, в надежде, что Людмила Егоровна одумается, что сможет хоть немного отдохнуть. Она чувствовала себя ужасно, доставляя им столько хлопот. – Обещаю, буду ждать здесь, никуда не уйду. Я буду рядом с ним.
— Нет, девочка моя, — голос Людмилы Егоровны был твёрдым, словно скала. — Сердце материнское не на месте. Я уже обуваюсь. Мы выезжаем.
Ясмина отключила звонок, прислонила голову к стене и закрыла глаза. Усталость навалилась на неё всей своей тяжестью. Шум больницы, голоса медсестёр, далёкие стоны больных – всё это сливалось в единый, монотонный фон. Она сама не заметила, как уснула.
Сон пришёл быстро, но он был неспокойным. Обрывки воспоминаний: ночная платформа, мигающие фары мотоциклов, тени, которые вытягивались и искажались. Она слышала глухие удары и хрипы Вадима, а потом – свой собственный дикий крик, когда она схватила багор. Руки во сне сжимались, словно она всё ещё держала тяжёлый инструмент, размахивая им. Лица парней из Караваевки, искажённые злобой, появлялись перед глазами, а потом исчезали, сменяясь разбитым лицом Вадима. Она чувствовала его горячую ладонь в своей, но не могла его разбудить. Где-то вдалеке слышался монотонный перестук колёс поезда, словно электричка, которую они так и не дождались, уезжала в неизвестность. Потом сон менялся, и она видела Людмилу Егоровну, её лицо, искажённое болью, когда та узнала о Вадиме. Вина давила, словно камень на груди. Она металась на стуле, её дыхание учащалось, а на лбу выступила испарина. Станционный багор, разбитые лица, беспомощный Вадим – всё это смешалось в одну бесконечную, мучительную картину, от которой не было спасения даже во сне.
***
Сонный дежурный врач, тот самый, что принял и осмотрел Вадима накануне, выглядел ещё более уставшим, чем в прошлый раз. Его халат был слегка помят, волосы растрепаны, но в его движениях чувствовалась профессиональная собранность. Он вышел навстречу обеспокоенным родителям Вадима, потирая глаза. Людмила Егоровна тут же набросилась на него с вопросами, её голос дрожал от сдерживаемых рыданий:
— Доктор, как он? Как мой Вадик? Что с ним?!
Врач, слегка прищурившись, жестом успокоил её, его взгляд, хоть и сонный, был проницательным.
— Спокойно, мамаша. Он стабилен. Не переживайте так. Могу сказать одно: его привезли очень вовремя. — Он обернулся к Ясмине, которая стояла чуть поодаль, словно невидимая тень. — Ещё немного промедления в его случае, и последствия могли быть куда более критичными. Сотрясение мозга, ушибы, множественные гематомы. Но молодой, крепкий организм справится. Мы сделали всё, что могли. Сейчас ему нужен отдых и покой.
Людмила Егоровна облегченно выдохнула, словно только что освободилась от невидимых цепей. Василий Петрович лишь кивнул, его взгляд встретился со взглядом Ясмины, и в нём мелькнуло что-то, что Ясмина не могла расшифровать: то ли благодарность, то ли скрытая боль.
Когда врач, пробормотав что-то о необходимости отдыха, наконец, удалился, Ясмина осталась наедине с Людмилой Егоровной и Василием Петровичем. Тишина, которая наполнила коридор, была оглушительной. Ясмина опустила голову, её плечи поникли, словно она была готова принять любой удар, любое порицание. Она чувствовала себя виноватой до глубины души.
— Людмила Егоровна, мне так неловко перед вами, — сказала Ясмина, её голос был едва слышен. Она боялась поднять глаза. – И перед вами, Василий Петрович, очень стыдно. Я… я не знаю, что сказать.
Людмила Егоровна подошла к ней, положила руку на её плечо, и это прикосновение запустило волну спокойствия в душу Ясмины.
— За что тебе стыдно, дочка? — спросила она, и в её голосе не было ни тени упрёка, только искреннее недоумение. — За то, что не бросила, не испугалась, не убежала? За то, что спасла его? Ты себя слышишь?
Ясмина подняла глаза, полные слёз. Она не ожидала такой реакции. Она ждала гнева, обвинений.
— Так вы же не знаете, как всё было, — прошептала она, пытаясь объяснить, что она не героиня, а лишь обезумевшая девчонка, потащившая их сына на станцию среди ночи.
Людмила Егоровна слегка улыбнулась, и ее улыбка, несмотря на усталость, была полна понимания.
— Знаем, дочка, всё знаем. — Её взгляд был спокоен, без малейшего осуждения. — Были мы на станции с Васей. Хотели тебя остановить, — она кивнула на Василия Петровича, который стоял чуть поодаль. — Да не успели… Но дежурный нам всё рассказал. В подробностях. И про то, как ты к нему врывалась, и про то, как багор с щита сорвала, и как на них с ним набросилась. Он сам был в шоке. Говорит, такой девчонки отчаянной отродясь не видел.
Ясмина смутилась, её щёки залил румянец. Она представляла себе эту картину: дежурный, дрожащий от страха и восхищения, в красках рассказывающий, как Ясмина, словно дикарка, размахивала железякой, прогоняя караваевских. Теперь точно старики подумают, что она ненормальная, сумасшедшая. Что она опасна. Но их лица не выражали ни страха, ни осуждения.
— Поехали домой, дочка, — устало проговорила тетя Люда, поглаживая Ясмину по плечу. — Поздно уже. Тебе надо поспать. Нам надо поспать. А утром приедем, проведаем Вадика. Ночью он будет спать, ему нужны силы.
Ясмина вздохнула. Ещё совсем недавно она думала, что уедет навсегда, и больше никогда не вернётся. Но обстоятельства, словно невидимые, но прочные нити, всё больше затягивали её в эту деревню, в этот дом, в эту семью. Она пыталась вырваться, но каждая попытка лишь крепче привязывала её.
Она уезжала в дом с этими людьми, ставшими для неё как родные, а на сердце было неспокойно. Василий Петрович медленно и осторожно вёл старую, но надёжную машину по разбитой просёлочной дороге. Ясмина сидела на заднем сиденье, прислонившись к холодному стеклу, и смотрела в непроглядную черноту. Она переживала за Вадика.
«Это всё из-за меня, — шептал внутренний голос. — Если бы я не приехала, если бы я не была такой бедовой, ничего бы этого не случилось».
Эта мысль жгла её изнутри, не давая покоя. Она была источником проблем для этой доброй, гостеприимной семьи. Сначала Алевтина, теперь Вадим. Казалось, что где бы она ни появилась, за ней по пятам следуют несчастья, как тень.
И к этому чувству вины примешивалось острое чувство ответственности. Она не могла теперь просто взять и уехать. Как она могла бросить их после всего? После того, как Вадим пострадал, защищая её? После того, как они приняли её, простили ей всё. Она чувствовала, что должна остаться, должна искупить свою вину, должна помочь им.
Яся закрыла глаза, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Ей хотелось просто упасть на кровать и забыться сном. Но даже мысли о сне не приносили облегчения. Людмила Егоровна обернулась, ее рука мягко легла на Ясмину.
— Не тревожься, дочка, — прошептала она, словно почувствовав её состояние. — Всё будет хорошо. Он сильный. А ты… ты наша героиня.
Ясмина лишь слабо кивнула. Героиня. Какая же она героиня? Просто загнанный зверёк, который от отчаяния бросился в бой. Дорога казалась бесконечной, а с каждой минутой чувство тревоги и ответственности только нарастало.
***
Дискотека в пыжовском сельском клубе давно закончилась, но компания молодых людей не спешила расходиться. Они кучковались у щербатого крыльца, освещённого лишь тусклой лампочкой над входом. Пахло сигаретами и свежескошенной травой. Никто не помышлял о веселье, их обычные беззаботные шутки сменились напряжённым молчанием, прерываемым лишь встревоженными голосами. Все разговоры были на одну, тяжёлую тему – обсуждали трагедию, что случилась с Вадиком. Известие о его избиении на станции разлетелось по деревне быстрее, чем любой слух.
Костя, высокий, широкоплечий парень с задумчивым взглядом, сидел на нижней ступеньке, подперев подбородок рукой. Он слушал Алькин сбивчивый рассказ, в котором перемешались ужас, возмущение и какая-то странная гордость.
— Откуда ты знаешь, что всё было именно так? — спросил Костя, его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась потребность в абсолютной ясности.
— Я была там, — отвечала Алька, её голос всё ещё дрожал, но она старалась держать себя в руках. — Ездила вместе с родителями. Мы… мы её искали. Станционный дежурный всё рассказал, что видел. Сказал, что она Вадика спасла. Мои родители потом в больничку поехали, а я… вот… к вам…
На лицах парней читалось напряжение. Борька, коренастый, крепкий парень с кулаками-кувалдами, подошёл ближе к центру круга. Его брови были нахмурены, а нижняя губа выпячена.
— Что делать-то будем, пацаны? — обратился он к мужской половине компании, обведя их взглядом, полным ярости. — Караваевские вообще оборзели: прессанули нашего пацана на нейтральной территории. На станции! Это же уже ни в какие ворота не лезет!
Егор, до этого сидевший в тени и молча наблюдавший, неожиданно вставил свои пять копеек. В его голосе сквозила скрытое злорадство и обида.
— Вообще, он сам виноват, — сказал Егор, пожимая плечами. — Я ему говорил, эта девка его подставит. Вот и подставила. Нефиг было с ней связываться.
Наступила неловкая тишина. Несколько парней переглянулись. Никто не ожидал такого заявления.
— То есть, по-твоему, караваевские всё по понятиям сделали? — едко спросил у Егора кто-то из парней, чье лицо было скрыто в тени. — По-твоему, избить человека толпой на пустом месте – это нормально?
— Я этого не говорил… — Егор поёжился, развёл руками, словно оправдываясь. Его уверенность пошатнулась под натиском общего осуждения. Он понял, что перегнул палку.
Костя, который до этого молчал, внимательно наблюдая за реакциями, выпрямился. Его взгляд был спокойным, но твёрдым, пронзительным.
— Егор, мы понимаем, что ты, возможно, злишься на Вадима за Веру, — спокойно, но с оттенком предупреждения, сказал Костя. — Но это не повод оправдывать караваевских. Они реально берега попутали! Это уже не просто драка, это… это беспредел.
В этот момент Верка, которая до этого момента сидела, болтая с подружкой Машей и хихикая над чем-то своим, подняла голову.
— Эй, меня сюда не приплетай! — возмутилась Верка, — я как-нибудь сама с этой твариной разберусь. Когда-нибудь. Она меня еще запомнит.
Слова Верки, особенно то, как она назвала Ясмину, словно ножом полоснули по нервам Али. Девочка, до этого сгорбившаяся, с поникшей головой, резко поднялась. Её глаза налились кровью, в них вспыхнул такой гнев, что даже её подружки отшатнулись.
— Между прочим, эта «тварина», как ты говоришь, спасла жизнь моему брату, — возмутилась Аля, её голос звенел от ярости. Она сделала шаг вперёд, словно готова была броситься на Верку.
Верка ухмыльнулась, ее улыбка была откровенно злой и язвительной.
— Вот ты иди, и её ещё в зад поцелуй, — насмешливо проговорила Верка, её взгляд скользнул по Але, полный презрения. — У вас же это уже семейная традиция, я смотрю.
Они захохотали вдвоем – Верка и её подружка Маша. Этот смех стал последней каплей для Али. Она сделала несколько быстрых, решительных шагов и подошла к Верке вплотную. Остановилась прямо над ней, словно хищница над добычей.
— Сидишь, ржёшь, как лошадь. А что ты когда-нибудь делала для моего брата? Что, кроме подлостей и провокаций?
Верка напряглась. Её улыбка сползла с лица, а глаза сузились. Она не ожидала такой прямой и резкой атаки от обычно тихой и покорной Али.
— Так, я не поняла? — она приподнялась со своего места на лавочке, её руки сжались в кулаки. — Это сейчас что за предъява была?
— А ну-ка успокойтесь обе! – всегда спокойный, рассудительный Костя неожиданно вспылил. — Свои семейные разборки перенесёте на потом!
Он обвёл всех взглядом, и его глаза горели праведным гневом.
— Делать что будем? — продолжил Костя. — Спустим на тормоза? Сделаем вид, что ничего не было? А завтра караваевские кого другого на станции перевернут? Или кого-то из вас в лесу подловят? Что нам теперь, толпой везде ходить, чтобы не получить по морде? Это беспредел, парни!
— Да, надо что-то делать, — согласился Борис, его массивные руки сжались в кулаки. — Только давайте дождёмся Вадика. Он должен сам решить. Он наш лидер.
— И что тебе Вадик? — скривил лицо Егор, который всё ещё не мог отойти от своей обиды. – У него у самого крыша поехала с этой девкой. Он за неё готов глотку перегрызть. А мы ведь только наладили отношения с караваевскими… Зачем нам опять всё портить?
— Отстаньте вы от этой девки! — Костя, не выдержав, резко перебил Егора. — Завтра твою сестру обидят эти утырки, ты тоже будешь лепетать про «хорошие отношения»? Это же беспредел, Егорка, и мы не будем тупить. Это наши пацаны, наша территория, наша репутация. Если мы сейчас промолчим, нас перестанут уважать! Короче, решено – ждём Вадика, он всё равно в больнице, и как только он встанет на ноги, — Костя сжал кулак, и в его глазах вспыхнул холодный огонёк, — а дальше – месть!
Все поддержали его одобрительным гулом. Парни закивали. На лицах многих читалось облегчение от того, что, наконец, было принято конкретное решение. Чувство единства, давно уже не посещавшее их, наполнило воздух. Молчали только Егор и Верка, их лица были напряжены. У них были свои взгляды на сложившуюся ситуацию, свои обиды и свои расчёты. Они стояли в стороне, словно чужие, выбившиеся из общего строя, и их молчание было громче любого слова.