Я понял, как люди умеют меняться — нет, превращаться — когда умирает кто-то, оставив после себя хоть что-то ценное. Деньги, квартира, да даже самовар — неважно. Главное, что остаётся пустота. И её тут же заполняют… не слёзы, как должно быть, а зубы. Оскал.
Мне тогда было тридцать восемь. Своей квартиры не было, снимал. Машину только выплатил. И вдруг — умирает дядя Гена. Старый холостяк, ветеран, бездетный. Жил один. Не бедно, скажем так. И, как водится, оставил завещание. Вернее, завещания. Два. И оба — настоящие.
На похоронах мы все были святыми. Слезы у тётки Тамары катились так красиво, что я на секунду подумал — она актрисой была в другой жизни. Двоюродный брат Вовка ходил вокруг гроба с видом монаха, только ладаном не махал.
Я тоже держался. Не рыдал, но и не лыбился. Хоть дядю я видел раз в три года и то на семейных застольях, внутри всё равно сжалось. Он был странный, но добрый. Помню, как в 14 лет он подарил мне швейцарский нож — без причины. «Ты мужик уже. Пусть будет», — сказал он. А я, как дурак, тогда его в школу притащил, хвастался. Потом нож отобрали. Но воспоминание осталось.
После похорон нас пригласили к нотариусу. Вот тут всё и началось.
— Завещание есть, — сказал он. — Но есть нюанс. У вашего дяди два документа. Оба заверены. Составлены с разницей в два месяца.
— А это вообще законно? — сразу вспыхнула Тамара, поправляя чёрный платок.
— Законно, — кивнул нотариус. — Будет суд. Надо выяснить, какое из них последнее по воле, а не по дате.
Мы переглянулись. И впервые в этой комнате стало по-настоящему душно.
Первое завещание было вполне логичным: квартиру — мне. С машиной. Потому что я «единственный, кто звонил без просьб, просто спросить, как дела». Так он сам говорил. Вся остальная мелочь — часы, книги, редкая коллекция марок — распределялись между другими родственниками.
Второе — сюрприз. Всё наследство… Вовке. Двоюродному брату, который дядю терпеть не мог. Тот самый, что говорил, будто старик "жмёт копейку и воняет нафталином".
— Он передумал! — почти кричал Вовка. — Я к нему за неделю до смерти приходил, продукты приносил. Он меня обнял!
Я скрипел зубами. Потому что знал: да, обнял. Потому что ты в тот день принес ему бутылку коньяка. Старик обрадовался — это правда. Но завещание?
Мы судились почти год. Не я один — вся родня погрузилась в эту борьбу, как в болото. Никто уже не вспоминал, каким человеком был дядя. Только делили. Выискивали доказательства. Один раз даже пытались доказать, что он был невменяем — чтобы оба завещания аннулировать. Не получилось.
В процессе этого суда я увидел лица родственников, которых раньше считал «простыми добрыми людьми». Они врали под присягой. Подсовывали фальшивые бумажки. Шептались с нотариусом. Подкупали свидетелей. Один раз мне подбросили чужой паспорт в машину, чтобы «скомпрометировать».
Я был в шоке. Мне было страшно. От них. От себя. Потому что я тоже менялся.
В какой-то момент я проснулся ночью и вдруг понял: я тоже озлобился. Я стал читать закон, как маньяк. Прокручивал речи в суде. Представлял, как выигрываю. Как они — в ярости. Как уходят, а я остаюсь, победивший. И мне стало мерзко.
Потому что я не хотел быть победителем на костях дяди. Но уже было поздно. Мы все в этом застряли.
Суд признал действительным первое завещание — то, где всё оставлялось мне. Сторона Вовки не смогла доказать подлинность второго: не совпадала подпись, были сомнения по дате.
Я выиграл.
Все ушли в обиде. Кто-то хлопнул дверью. Кто-то больше никогда мне не позвонил.
Я сидел в новой квартире, среди коробок и пыли, и чувствовал себя... пустым. Не счастливым. Не богатым. Просто пустым.
Потом я нашёл в тумбочке конверт. Старый, жёлтый, с надписью: "Если будет война за кости — отдай победу тому, кто молчит".
Внутри — дядина записка. Несколько строк. Вот она дословно:
«Знаешь, племяш… Все они будут делить не квартиру — меня. Не злись на них. Люди боятся бедности больше, чем смерти. Но если сможешь — прости. И забудь. Живи. Мне важнее было, чтобы ты не стал, как они. Даже если проиграешь».
Я сел. И рыдал. Впервые за этот год. Настояще. Громко. Горько.
С тех пор прошло много лет. Я так и живу в этой квартире. Уже с семьёй. Но с тех пор я ни разу не говорил: "мне повезло с наследством". Потому что это была не победа. Это был экзамен. На жадность. На человечность.
И теперь, когда слышу, что у кого-то умер родственник, и началась «война за завещание», я только качаю головой.
Завещания бывают разные.
А жадность — у всех одинаковая.