Тонко и точно об искусстве - сказка даосов о том, как приручали волшебную арфу, в пересказе японского писателя и искусствоведа Окакура Какудзо из книги "Чайная церемония в Японии" (и в переводе, конечно же):
"В давние времена, в ущелье Лунмынь (каньон дракона Хонани) росло дерево Кири (павловния), считавшееся королем леса. Его крона тянулась к звездам, его корни уходили глубоко в землю, и их бронзовые кольца переплетались с кольцами хвоста серебряного дракона, спящего в глубине недр. В один прекрасный день могущественный колдун изготовил из этого дерева волшебную арфу, причем ее упрямый нрав мог укротить только самый ловкий музыкант. Долгое время этот инструмент как большая ценность хранился у императора Китая. Попытки всех тех, кто по очереди брал ее в руки, чтобы извлечь мелодию из ее струн, оказались тщетными. На старания музыкантов арфа отвечала фальшивыми нотами презрения, не годящимися для сопровождения песен, которые им хотелось исполнить. Арфа отказывалась кого бы то ни было признавать своим хозяином.
Наконец-то пришел сам король арфистов Пай-я. Заботливой рукой он приласкал волшебную арфу, словно необъезженного коня, и мягко тронул ее струны. Арфист запел о природе и временах года, о высоких горах и текущих реках, и в дереве музыкального инструмента пробудились все его воспоминания! Среди его ветвей снова заиграло прекрасное дыхание весны. Молодые ливни заплясали вниз по долине, смеясь над распускающимися цветами. А вот послышались мечтательные голоса лета с его мириадами насекомых, мягко барабанящим дождем и причитанием кукушки. Послышался рев тигра, и долина откликнулась ему эхом. Послышались звуки осени: над травой в инее в пустынной ночи замерцал острый, как меч, серп луны. Зима вступает в свои права, стаи лебедей рассекают воздух в снежинках, и грохочущие градины бьют по веткам с неистовым наслаждением.
Но вот Пай-я переменил тему и запел про любовь. Лес принялся раскачиваться, как пылкий влюбленный, погрузившись в свои думы. В вышине появилось белое и чистое, как гордая девушка, облако; плывя по небу, оно отбрасывало на землю тени, черные, как отчаяние и тоска. Тема снова переменилась: Пай-я запел о войне, о звоне мечей, о несущихся во весь опор боевых конях. И арфа пробудила серебряного дракона ущелья Лунмынь ото сна. Дракон, оседлав молнию, принялся бурей носиться по темному небу, взывая к грому, чьи раскаты разносились по холмам. Восторженный монарх Поднебесной попросил Пай-я раскрыть ему секрет победы над арфой.
«Повелитель, – ответил музыкант, – ни у кого прежде не получалось извлечь приятный звук из этого инструмента, потому что все они хотели петь о себе. Я же дал арфе свободу, я позволил ей самой выбрать тему. И честно говоря, я так и не понял, то ли Пай-я был арфой, то ли арфа превратилась в Пай-я».
В данной сказке получила художественное отражение тайна оценки прекрасного искусства. Шедевр представляет собой гармоничное сочетание звуков, затрагивающих наши лучшие чувства. Настоящее искусство – это Пай-я, а мы – это арфа из ущелья Лунмынь. При волшебном прикосновении прекрасного просыпаются тайные струны нашего существа, в ответ на такое прикосновение в нас возникают возбуждение и дрожь. Рассудок откликается на зов разума. Мы слышим недосказанное и всматриваемся в невидимое. Настоящий мастер воспроизводит неизвестные нам ноты мелодии. Давно забытые события всплывают у нас в памяти в новом своем обличье. Подавленные страхом надежды, тоска, причины которой мы побоялись признать, возникают в новом свете. Наше сознание выступает в роли полотна, на которое художник наносит свои краски; их цвет определяется нашими эмоциями: свет радости проступает контрастно, боль досады – тенями. Шедевр получается из нас, а мы – из шедевра."